Но бывают ситуации, когда действий в Большом времени оказывается недостаточно. Например, те же кочевники могут причинять слишком значительный вред: народ просто не успевает восстановиться, восполнить нанесенный ущерб. В таком случае у него есть альтернатива: постепенно сдавать позиции в Большом времени или начать отстаивать себя в „малом времени“ — например, создавая оборонительную систему, окружая себя рвами и частоколами, организуя боевые дружины и т. д. Все эти мероприятия — громоздкие и затратные — возможны, однако, только в том случае, когда жители начинают осознавать себя именно в качестве нации. Такое осознание не дается сразу: требуется определенный уровень понимания ситуации, достижимый далеко не всегда и не во всех случаях. Но если уж он достигнут, народ начинает совершать поступки, нужные не только и не столько конкретным людям, сколько народу в целом.

Обычно подобная мобилизация наблюдается в критических ситуациях — например, во время войны. Однако есть способы сделать её постоянным фоном существования народа, озаботить народ задачами глобальной конкуренции.

Совокупность этих способов, приводящих к постоянной мобилизации народа, и есть национализм. И любой народ, активно заботящийся о собственном будущем (т. е. соразмеряющий свои действия с Большим временем), уже можно считать „нацией“.

Основная тема националистической мысли такова: что мы можем сделать сейчас, чтобы наш народ (пусть даже в лице наших отдаленных потомков) выиграл в глобальной игре, ведущейся в Большом времени? В таком случае национализм можно определить как доктрину, которая утверждает, что макроконкурентная группа должна иметь возможность принимать участие в микроконкурентных процессах, прежде всего в текущей политике. Национализм проецирует отношения, имеющие место быть в Большом времени, на „малое“, „человеческое“ время. Нация начинается там, где думают глобально (или о глобальном, „на столетия“), а действуют локально (здесь и сейчас, но имея в виду дальние цели).

Тут становятся возможными националистические фигуры речи — например, ходовое „без собственной национальной государственности мы не можем надеяться на сохранение генофонда, языка и культуры нашего народа“. Здесь утверждается прямая зависимость процессов, происходящих в Большом времени (например, „сохранение генофонда“), от текущих процессов „малого времени“ (обретение „национальной государственности“ здесь и сейчас), а сама проекция осуществляется через поле политического дискурса.

Существует ли всё же разница между „нацией“ и „этносом“? Опять же — да. Как правило, статус „этносов“ получают группы, которые не были уничтожены или ассимилированы самоутверждающейся нацией, но которые не удалось сразу переварить, и с ними пришлось налаживать отношения, а следовательно, „давать им место“ и как-то осмысливать их существование. На положение „этносов“ также низводятся проигравшие нации, утратившие свои трофеи, но ещё способные отстаивать своё существование. Собственно, если „нация“ определяет себя как „господствующую“, то „этнос“ — это оппозиционная структура по отношению к „нации“: он не столько утверждает свои долговременные интересы в „малом времени“, сколько защищается от чужого самоутверждения. Обычная мечта любого „этноса“ — чтобы его оставили наконец в покое»[75].