Это место годилось для размещения пяти кораблей, но для семи оно было тесно, потому Нахимов и возражал. Но радость по поводу перемены диспозиции была преждевременной: из Петербурга получили новое распоряжение царя, которое вовсе не учитывало предложений Нахимова. Конечно, из Петербурга виднее, как расставлять корабли в Севастополе.
Но были не одни хлопоты, а и приятные события — в Севастополь привезли картины Ивана Айвазовского с изображением Синопского сражения. Нахимов приходил смотреть, дал оценку: «Очень похоже». Пытались написать портрет и самого героя Синопа — не позволил.
— Не важность побить турок; иное дело, если бы вместо их были другие. Мы всем обязаны Лазареву! — ответил он художнику.
Вторую попытку предпринял во время осады Севастополя редактор «Художественного листка» В. Ф. Тимм. Но и ему Нахимов не разрешил «снимать портрет»:
— Вот отстоим Севастополь — тогда и снимайте. А если не отстоим, то и снимать с нас не стоит.
Тимм сумел сделать набросок украдкой, в церкви, когда Нахимов его не видел. «В это время, как я рисовал Нахимова, как нарочно, он молился с большим усердием и клал частые земные поклоны. Я торопился набросать очерк его лица, боясь, чтоб он меня не заметил: рука у меня дрожала, я чувствовал, как кровь вступила мне в лицо, как будто я что дурное делал!.. Да, мне не хотелось, чтобы он заметил мою работу — он мог оскорбиться...»273 Этот-то рисунок и остался единственным прижизненным портретом Нахимова.
В начале марта провели учения и стрельбы. С 400 саженей в цель, соответствовавшую длине военного судна средних размеров, было от 50 до 82 процентов попаданий, а на 350 саженей 120-пушечный корабль дал 90 процентов попаданий. На расстоянии в 300 саженей от 80 до 90 процентов орудийных выстрелов с фрегатов были меткими. На приготовление орудий к бою требовалось полторы минуты, на перевоз всей батареи на один борт — шесть минут, на перемену станка орудия — от трёх до четырёх с половиной минут, на заряжание и пальбу из каждого орудия — от четырёх до семи минут274.
Прекрасные результаты! Именно поэтому английские и французские корабли, даже такие суперсовременные, как «Наполеон», ближе 400 саженей к городу не подходили.
Рейнеке, стоя у окна своего дома на Морской улице, с часами в руках считал, с какой скоростью ставили паруса на эскадре: от команды «пошёл по марсам» до «с марсов долой» за восемь минут — на «Константине» и «Ягудииле», за семь с половиной — на «Трёх святителях». Температура в тот день упала до нуля, ночью предвиделся мороз, и чтобы утром паруса не сломались, Нахимов приказал поставить их для просушки.