Отдел четвертый. «Первая революция»

Отдел четвертый. «Первая революция»

Глава XVI. Манифест 17 октября

Глава XVI. Манифест 17 октября

17 октября [1905 года] было полной победой либерализма, «увенчанием здания». Это не было тем выбрасыванием балласта, которым самодержавие хотело бы спасти свою сущность, не было ни обещанием либеральных реформ, как 12 декабря [1904 года], ни созданием булыгинской Думы. Самодержавие отныне себя упраздняло. Конституция была возвещена и обещана; оставалось претворить это обещание в жизнь. Но тогда начиналась расплата. Все свойства освободительного движения, которые ему дали победу, оказывались вредными, когда было нужно эту победу использовать. Военных вождей не надо допускать до ведения переговоров о мире.

Это сказалось в одном внешнем символическом признаке. 17 октября стали называть «первою революцией». А между тем революции тогда не произошло. Конечно, можно безгранично злоупотреблять этим словом, называть им всякие идейные новшества, перемену понятий и нравов, наконец, всякий уличный беспорядок. Но тогда это слово теряет определенность и ничего не означает. Революцию в историческом смысле мы имеем только тогда, когда народные массы сбрасывают прежнюю власть, когда возникает новая власть, с прежней не связанная. Мы имели в России две такие революции, в 1917 году[703]. Но в 1905 году ее не было. Была великая реформа, совершенная законною властью, была октроированная конституция, о которой издавна мечтал либерализм. По своей глубине и последствиям реформа 1905 года была не меньше реформ 1860-х годов; но как тогда, так и теперь революции не было.

Но понятие «революции» было давно популярно в России; даже реформу 1861 года не раз хотели перелицевать в революцию, и 19 февраля сравнивали со «взятием Бастилии»[704]. Характерно для интеллигентской идеологии, что подобное сравнение можно было делать серьезно.

В 1905 году было более основания говорить о революции, ибо мы к ней действительно шли и приблизились. Манифест [17 октября] 1905 года, конституция 1906 года[705] явились не инициативой предусмотрительной государственной власти, которая сама поняла, что ей надобно делать, а в результате общественного движения, которое вело к действительной революции. То движение, которое называлось «освободительным», которое вначале добивалось только замены самодержавия конституционной монархией и осуществления либеральной программы, переродилось в движение «революционное», которое своей объявленной программы осуществить не могло бы без революционного переворота. Достаточно вспомнить, что самую конституцию, по мнению «освободительного движения», должно было составить Учредительное собрание по четыреххвостке, чтобы понять, что это предполагало предварительное падение или полное обессиление исторической власти в России, т. е. наступление подлинной революции. И в этом движении участвовали не только революционеры по программам и темпераменту, а вошедшие в него, слившиеся с ним в одной тактике либеральные люди, которые никакой революции не хотели, а шли вместе с революционерами лишь потому, что иначе не надеялись самодержавие свергнуть. Временный союз лояльного либерализма с настоящею революцией и был отличительным свойством того движения, которое называлось «освободительным».