Разговор не ограничивался свадебным приемом у Кальмановича. Он возобновился, насколько помню, по инициативе Гильяра. Я с Комитетом не сходился во взглядах, отрицал главный их аргумент. Работать нам вместе было нельзя, и я заявил это категорически. После отказа мне казалось неудобным расспрашивать не только что они делали, но даже кто в этом Комитете участвовал. Так я не знал этого ни тогда, ни теперь. Думаю, что Гильяр входил в Комитет, но наверно не знаю. Совсем недавно, когда я проверял свои воспоминания, мне сказали, да и то предположительно, будто С. Кальманович был в Комитете. Мне он этого не говорил, и я не думаю этого. Кто был у Фальера, кто ходил к Клемансо, кто представлял Россию в том Комитете, мне и поднесь неизвестно. Это происходило помимо меня.

В этот приезд мой в Париж я перевидал много французов. В Париже стали интересоваться событиями в России, уничтожением самодержавия и новым режимом. Я приехал из России с ореолом «выборщика» от Москвы; меня расспрашивали, и я рассказывал то, что знал и что думал. Меньше всего было разговоров о займе; я знал, что К[а]д[етская] партия не вся держится моего взгляда на права государя. Да и французов, которых я видел, интересовало другое.

Среди этих разговоров на разные темы Гильяр обратился ко мне с просьбой изложить письменно мой взгляд на заем. «Пусть с Комитетом я не согласен, но нужно, чтобы и моя точка зрения была понята». Я не отказался; я не хотел, чтобы мне приписывали то, чего я не говорил. Мы собрались, кажется, у Кальмановича, и я с участием Нессельроде написал коротенькую записку. Я придавал ей так мало значения, что копии у себя не оставил. Я не говорил ни о незаконности займа, ни о том, что Россия по нему не станет платить, ни о том, что она не сможет платить. Я указывал только, что этим займом Франция вмешивается в борьбу страны с властью на сторону власти и что по отношению к русскому народу это будет недружественный жест.

Записка была переписана, и по просьбе Гильяра я подписал два, а может быть, три экземпляра[885]. Их взял Гильяр. Я предоставил ему полную свободу делать с ними, что хочет. Не ведя кампании против займа, я не считал своим долгом займу содействовать. В подписи я указал, что я выборщик по Москве от кадетов. Подписаться одной фамилией казалось мне претенциозно.

Во время разговоров, которые у меня происходили тогда, постоянно ставился вопрос об отношении Франции к новому русскому строю. С кем Франция — с нами или с ними? Помню, как все нам указывали, что либеральная Франция с нами, а «реакция» — со старым режимом; будто это вызвало разногласие даже в самом Кабинете. Надеждою левых в нем был Клемансо, впервые ставший министром внутренних дел в кабинете Sarrien; Пуанкаре был министром финансов, Буржуа — министром иностранных дел. Гильяр был личным другом и большим почитателем Клемансо. «Nous sommes tous des vermisseaux devant lui»[886], — как-то сказал он. Однако в то время уже начинало проскальзывать мнение, что Клемансо у власти окажется не тем, чем был в оппозиции. Я завтракал у Menard Dorian; это было обязательным крещением в левом парижском мире. Клемансо был тогда в этом салоне непререкаемым авторитетом. По частному поводу кто-то сказал со священным ужасом: «Est-ce possible que nous serons amenés à combattre Clemenceau?»[887] Через 12 лет в этом самом салоне Клемансо стал ненавистной фигурой.