Но вот на смену Февралю пришел Октябрь, и многие из тех, кто еще недавно ликовал, приветствуя революционные преобразования в России, с беспомощной растерянностью и испугом смотрели на то, что за этим последовало. Если перевести это в метафорическую плоскость, можно припомнить опубликованный в журнале «Огонёк» за год до революции рассказ Тэффи «Апельсин» — о сосуществовании бок о бок двух миров, непонятных и чуждых друг другу.

В одном из них — мире девятилетней дворянки Кишмиш — звучит нежная музыка, женщины носят кружевные платья, от них неуловимо пахнет тонкими духами, братья-задаваки демонстрируют «стигматы дендизма», героине снятся изысканные сны про «совсем прозрачную, голубую лодку и серебряные камыши», а самое страшное, что можно себе представить, — это есть рыбу ножом. В мире Ганки, простой деревенской работницы, радости бесхитростны — краюха хлеба да головка чесноку («Очень было страшно, что Ганка ест такую гадость <…> Уж лучше бы рыбу ножом»), ее быт примитивен: холщовые рубахи, лопаты, которыми полют дорожки в саду, из нарядов только красный кушак. Да еще дворня судачит про какую-то темную историю с солдатом, от которого у Ганки ребеночек… По-детски влюбленная, завороженная природной красотой и веселой ловкостью Ганки, Кишмиш, желая порадовать своего кумира лучшим из того, что знала на свете, решается на преступление — украдкой берет для нее в кухне апельсин. Символ солнца, красавец, радость! Никогда не видевшая заморской диковины, Ганка, не чистя, надкусила кисло-горькую корку и — сморщившись, выплюнула. «Я стала воровкой, чтобы дать ей самое лучшее, что я только знала в мире. А она не поняла и плюнула».

Интеллигенция, восторженно принявшая Февральскую революцию, была такой вот Кишмиш из нежного, тонкого, кружевного мира, которая влюбилась в придуманную ею грубую, шершавую красавицу Ганку. Октябрь многих из них отрезвил.

На протяжении всего нескольких месяцев отношение Тэффи к происходящему в России меняется: от радостно-приподнятого воодушевления и призывов к разумному терпению к растерянности и осознанию невозможности жить в стране, вдруг ставшей чужой. Названия фельетонов королевы русского смеха становятся все мрачнее и безотраднее: «Рассудок на веревочке», «Гильотина», «Еще похороны», «Из мертвого города», «Новый психоз», «Убиенные рабы» и т. п.

«Города обратились в сплошной рынок, — констатирует она в фельетоне „Торговая Русь“ в январе 1918 года. — Пройдите по улицам — вам предложат портрет генерала в черепаховой рамке, сапоги, дверную ручку, самовар, старые штаны и золотые часы, а может быть, и вашу собственную шапку <…>