Вот вчера сидели за столом Попов и Саушкин. Попов говорил, что убедился в большой моей славе: Пришвина знают все, и мужчины говорят об охотничьих рассказах, а женщины – о «Жень-шене». – Это верно, – ответил Саушкин. – Но только есть одна категория людей, где Пришвина не знают. Я недавно одному профессору литературы назвал имя Пришвина, а он ответил: «Знаю, знаю, он написал историю Пугачевского бунта».

И это верно, народ меня знает, но профессора литературы не знают. Администраторы литературы знать не хотят. Вот почему и хочется, чтобы хотя бы в бинокль кто-нибудь из них поглядел на мой ободранный купол с крестом.

651

Вчера беседовал с Саушкиным и утвердился в решении собрать книгу «Моя страна». Ввести главу «Борьба за первенство». А в «Черного араба» – «Адама и Еву».

Саушкин вчера осторожно критикнул все мои попытки выступить из области вечного и коснуться современности в духе политики. И так вообще у коммунистов: имеют право говорить о политике только они. Это отчасти от ревности, а отчасти по тем же причинам, как бывало шофер Ваня отстранял меня от соучастия в ремонте машины, «не грязнитесь, Михаил Михайлович, дело это...» и сплюнет.

Доехали хорошо, с нами Елагин. У самого дома небольшая новая авария, так тряхнуло, что радиатор попал на крылья вентилятора. Посадили цветы. Володя нарезал прутьев и сплел корзины. Он устойчиво называет плохое плохим, но не делает из этого обобщения. Благодаря первому он имеет успех у правых, а благодаря второму держится у левых и сам коммунист. А может быть, как было и с Катынским, молчит потому, что «состоит»*.

10 Сентября. Тепло, мягко, солнечно. Ходил с Володей за грибами. Сел отдохнуть. Возле меня стояла береза на обнаженных корнях как на шести ногах: две впереди, две назади с той и с другой стороны раздваивались, и росла наполненная водой белая сыроежка.

На земле уже были всюду разноцветные осенние листики, и часто среди них показывался гриб, исчезающий, когда к нему приближался, чтобы поднять. Всюду в лесу между желтеющими листьями и травами виднелись крупные красные ягоды ландышей: где весной была белая душистая чашечка, теперь висела на той же цветоножке крупная красная ягода. Год обернется и опять будут у ландыша белые цветы. И у нас, у людей, ведь тоже теперь осень. И наши красные ягоды начинают чернеть, и в тайне уже каждый ждет жизни белой, душистой.

* Так и оказалось (примечание В.Д. Пришвиной).

652

Вспоминаю разговор за столом. Попов говорил: «Я не знаю, что это сон: утро – это рождение, а сон – это как смерть, каждые сутки я рождаюсь и умираю. – И каждый год, – сказал Саушкин, – земля обернется и у нас новый год. – Но меня мало интересует вращение природы: там свое, а у меня свое. – Нет, – ответил я, – там и тут одно и то же – день и ночь в природе – день и ночь в душе человека. Там весна – и у человека весна, там зима – и у человека зима. – Но человек стремится выйти из этого круга. – Похвально! Только, значит, в кругу же он сам, если стремится выйти из круга: мы об этом говорим, о единстве с природой. А что человек ночь в день превращает, а день в ночь, и еще мало ли что, это особый вопрос.