То, что Бахтину для представления читателю своей философской идеи насущно необходимы идеи чужие, подтверждает уже для всех очевидный, объективный факт: абсолютное большинство бахтинских работ начинается с самой принципиальной полемики с этими чужими воззрениями. Более того, в случае трактатов 1920-х годов можно утверждать, что такой полемический диалог является основой их концепций, – речь идет отнюдь не об одном вступлении в текст. Основная для понимания всего бахтинского творчества работа первой половины 1920-х годов «К философии поступка» (где Бахтин намечает программу на всю свою жизнь в философии) – в большей степени, чем другие его сочинения – опирается на полемику с учением о культуре Г. Риккерта, с одной стороны, и с философией жизни – с другой. Для разработки эстетической концепции в трактате «Автор и герой в эстетической деятельности» Бахтин испытывает самую острую нужду в идее «вчувствования» – как может показаться, его собственная идея «другости» обязана именно ей самим своим существованием. Далее, большая статья «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве» – не что иное, как развернутая полемическая реплика в адрес русской формальной школы. Книга о Достоевском 1929 г. начинается обсуждением первых отечественных работ по «поэтике Достоевского»; о более глубокой диалогической ориентации этого бахтинского центрального труда речь будет идти в дальнейшем. В статьях о романе 1930-х годов непременно присутствует критика иных воззрений; то же самое можно сказать и по поводу книги о Рабле. Бросим беглый взгляд и на позднее бахтинское творчество. Очень интересно – в аспекте занимающей нас сейчас проблемы – построен «Ответ на вопрос редакции “Нового мира”». Открытая полемика с культурологией О. Шпенглера нисколько не мешает Бахтину использовать близкие себе интуиции из «Заката Европы»: знаменитый бахтинский «диалог культур» опирается на шпенглеровский образ (почти мифологему) ликов культуры – культур-«личностей», между которыми только и может происходить «диалог» в «большом времени». Диалогичны в какой-то степени и герменевтические фрагменты 1960—1970-х годов. Здесь достаточно сказать, что «гуманитарная» познавательная методология, которой они посвящены, утверждает себя через противопоставление своих принципов гносеологическим постулатам естествознания.

Лишь только упомянем здесь об основных «спорных» текстах, не останавливаясь ни сейчас, ни ниже на них детально: пока в этих трудах с достоверностью не обозначен собственный «бахтинский» элемент, привлекать их к разговору о творчестве Бахтина мы не считаем научно корректным[989]. «Социологическая» концепция языка в книге В.Н. Волошинова «Марксизм и философия языка» обоснована через противопоставление себя теории языка-системы Ф. де Соссюра и концепции индивидуального речевого акта, разработанной К. Фосслером. П.Н. Медведев развивает свое «марксистское» учение о художественной форме, анализируя теории западных формалистов и резко критикуя формализм отечественный. Наконец, книга «Фрейдизм» Волошинова насквозь полемична в отношении главных представлений создателя психоанализа.