Но не к чему-то иному, как именно к того же типа диалогу приходит в конце концов и немецкая герменевтика. Диалог органичен для феноменологического строя мышления, и когда Гадамер заявляет, что «герменевтический феномен исконным образом включает в себя разговор и структуру вопроса-ответа»[1233], он подразумевает вещи, для него теоретически принципиальные. Ведь вопрос в герменевтической традиции имеет бытийственный статус, поскольку выводит в сферу «открытого»[1234]. А потому «следует прежде всего найти тот вопрос, ответом на который является произведение, если мы хотим понять его в качестве ответа»[1235]. Это будет означать интерпретацию произведения в его собственном историческом горизонте («вживание» в чужую культуру, по Бахтину). Но тут лишь начало герменевтического исследования, поскольку «реконструкция вопроса, в свете которого смысл текста понимается как некий ответ, переходит в наше собственное спрашивание. Ведь текст должен быть понят как ответ на действительное спрашивание»[1236], – и здесь уже Гадамер говорит о том же, о чем Бахтин в связи с «диалогом культур». В представлении Гадамера, как и для Бахтина, понимание произведения по природе диалогично: «Диалектика вопроса и ответа <…> раскрывает перед нами отношение понимания к понимаемому как взаимоотношение, подобное имеющему место во время беседы»[1237]. Утверждение теории интерпретации на диалоге обоими, Бахтиным и Гадамером, имеет отнюдь не образный, но принципиально философский, равно как и методологический характер.

Итак, мы распознали в бахтинском «Ответе…» самые общие проблемы, сквозной нитью проходящие сквозь все творчество мыслителя. На этом нам хотелось бы подвести черту под рассуждениями вокруг научного «завещания» Бахтина. Читатель может спросить: но почему же мы ничего не сказали о теории жанра, о романной традиции в ее связи со смеховой культурой и т. п. вещах, в области которых самим Бахтиным сделаны самые прославленные открытия? Почему мы как бы проигнорировали «литературоведческий» аспект бахтинского творчества, – ведь «Новый мир» интересовало мнение Бахтина все же о положении в литературоведении! Дело в том, что ни роман, ни смеховая культура, ни литературоведение как таковое никогда не были собственным предметом интереса Бахтина. Карнавальные формы (а именно к ним Бахтин, по сути дела, сводил жанровую форму романа) заняли в его трудах столь значительное место, поскольку именно они, по мнению философа, вместе с диалогом (тоже, кстати, введенным Бахтиным в контекст карнавала) в состоянии «уловить бытие в его становлении, неготовности, незавершенности <…>»[1238]. Главным и по существу единственным предметом «первой философии» Бахтина являлось бытие в его «заданности» внутри проблемы соотношения такого принципиально незавершимого бытия с культурой. Карнавальные же формы – и основанная на них форма романа – суть таковые, которые не до конца «парализуют» жизненное содержание; поэтому именно в романе осуществляется соединение культурной ценности и живой, становящейся жизни, которое Бахтин искал, начиная со своей философской молодости. Подробно обо всех этих вещах говорится в других местах данной книги. Здесь же заметим, что «Ответ…» Бахтина – фактическое свидетельство того, что литературоведение в глазах мыслителя неотделимо от гуманитарной философии. Литературоведение – дисциплина герменевтическая, требующая методологий, созданных долгой традицией «наук о духе». И в своем «завещании» Бахтин указывает своим младшим современникам на главные черты этих методологий – на учет культурных горизонтов, историзм, диалогизм. Советы Бахтиным взяты не с потолка: бахтинский вариант «русской герменевтики», как мы стремились показать, естественно вливается в общее русло герменевтики европейской.