Как дымом пахнет все стихотворенье,

Как хочется перед атакой жить…

И он простит мне в рифме прегрешенье…

Он этого не сможет не простить.

Пускай в сторонку удалится критик:

Поэтика здесь вовсе ни при чем.

Я, может быть, какой-нибудь эпитет -

И тот нашел в воронке под огнем.

Здесь молодости рубежи и сроки,

По жизни окаянная тоска…

Я порохом пропахнувшие строки

Из-под обстрела вынес на руках.

А еще мне неотступно вспоминается пушкинское: «А мы с тобой вдвоем предполагаем жить…»[1].

Мальчики 1941 года видели себя в русской культуре, дышали ею и предполагали жить. И это позволяет нам – независимо от того, сколько стихотворений они успели написать, – предполагать в них поэтов. И помнить, что за каждым именем – огромный мир чувств, мыслей, надежд, в одночасье прерванных войной. Быть может, среди этих ребят, где-то в братской могиле, лежит и тот новый Пушкин, которого мы ждем до сих пор.

В мае вечерние сумерки слишком быстро переходят в утренние. Не звоните, будильники. Не греми, рукомойник. Помолчите, репродукторы.

Дайте дописать стихи.