– Нет, стихи, – упорствовала она.
– Нет, не стихи, – кричал он.
– Я помирю вас, – вступилась я. – Это, конечно, стихи. Все внешние элементы есть. Есть размер, есть рифма. Это стихи, но не поэзия, прозаические рассуждения в стихотворной форме.
Оба согласились. Я после чтения «Ведьмы» перестала быть «она». Стала «Тэффи».
Как-то я заболела. Пролежала около месяца. Мережковские часто навещали меня, и раз, к всеобщему удивлению, Дмитрий Сергеевич принес фунтик вишен. Купил по дороге. Все переглянулись, и на лицах изобразилось одинаковое: «Вот, а еще раскричались, что „сухарь"».
Мережковский грозно потребовал тарелку и велел сполоснуть вишни.
– Дмитрий Сергеевич, – залебезила я. – Вы не беспокойтесь. Я не боюсь. Сейчас холеры нет.
– Да, – отвечал он мрачно. – Но я боюсь.
Сел в угол и, звонко отплевывая косточки, съел все вишни до последней. Это вышло так забавно, что присутствовавшие боялись взглянуть друг на друга, чтобы не расхохотаться.
Я долго и внимательно приглядывалась к этому странному человеку. Все чего-то искала в нем и не находила. Вспомнила «Сакья Муни». Сам Будда преклонил до земли свою венчанную голову перед страданием нищего вора, сказавшего ему: «Повелитель мира, ты не прав». Ведь были же такие мысли у Мережковского!
И вот как-то, уже незадолго до его смерти, когда они вернулись в Париж, разочарованные в немецких покровителях, без денег – пришлось продать даже золотое стило, поднесенное в дни Муссолини итальянскими писателями, – сидели мы втроем, и 3. Гиппиус сказала про кого-то: «Да, его очень любят».
– Вздор! – оборвал Мережковский. – Сущий вздор! Никто никого не любит. Никто никого.
В этих словах было что-то
– Дмитрий Сергеевич! Почему вы так думаете? Вы просто не видите и не замечаете людей.
– Вздор. И вижу, и знаю.
Может быть, я ошибаюсь, но мне почудились в этих словах и тоска, и отчаяние. Вспомнилось его последнее стихотворение «О одиночество, о нищета». И вспомнился Хома Брут. Гроб с мертвой колдуньей пролетает над самой головой. Страшно…
– Дмитрий Сергеевич! Вы не видите людей. Вот я все подсмеиваюсь над вами, но ведь, в сущности, я люблю вас.
Сказала, точно перекрестилась.
Он взглянул в недоумении и вдруг ухватился: