Король дожидался разрешения от бремени супруги с гораздо большим нетерпением, чем его придворные. Он должен был прибыть во Фландрию еще в мае. Наступил июнь, но император откладывал погребение королевы Иоанны в надежде, что его сын может появиться в любое время. Филипп намеревался подняться на борт корабля сразу же после получения сообщения о родах и нормальном состоянии Марии. Он уже разрешил уехать некоторым членам своей свиты более низкого ранга, а его личные гвардейцы были готовы отбыть во Фландрию на второй неделе июня. После провала мирной конференции война казалась неизбежной, и Филипп был полон решимости принять в ней участие. Его считали неважным воином, и он устал ждать возможности доказать обратное. «Из того, что я слышал, — писал в своем донесении Мишель, — один-единственный час отсрочки родов супруги кажется ему тысячелетием».

Филипп по-прежнему жил в Англии как богатый гость, при этом оплачивая все расходы на содержание своей свиты. Было известно, что из английской казны он не взял ни пенни. Напротив, даже одолжил Марии большую сумму денег, после чего в начале июня ему пришлось занимать самому у антверпенских банкиров. Деньги были на исходе, и, если бы казначеи Филиппа вовремя не озаботились этим, он бы вообще оказался на мели. У его испанцев давно уже в кармане не было ни гроша. Они пытались жить в кредит, но английские домовладельцы и лавочники, громко выражая свое недовольство, отказывали им в жилье и пище. «По правде говоря, эти бедные придворные переживают здесь тяжелые времена, — заметил в своем письме Мишель, имея в виду свиту Филиппа, — по причине полной нехватки самого необходимого и отсутствия кого-либо, кто мог бы ссудить деньгами и вообще посодействовать в их нуждах». Отвратительная погода и плохие виды на урожай не прибавляли англичанам охоты помогать испанцам, так что, когда люди Филиппа прислали наконец известие, что договорились о займе в триста тысяч дукатов, он был доволен, несмотря на то что банкиры потребовали себе больше двадцати пяти процентов. Для обеспечения возврата долга ему пришлось заложить все свои доходы на следующие два года.

Филиппу доносили, что при дворах европейских правителей над ним насмехаются, и это его смущало. Английские посланники за рубежом не переставали оправдываться, ссылаясь на неправильные расчеты лекарей и «обычную ошибку, какую всегда совершают женщины при определении сроков беременности». Мейсон, желая положить конец оскорбительным слухам при императорском дворе, спрашивал из Брюсселя, появляется ли Мария хотя бы изредка на мессе или где-нибудь еще публично. Совет послал ему официальный ответ, в котором предписывалось опровергать все слухи, но некоторые советники в личных письмах, отправленных позднее, заявляли, что сомневаются в подлинности беременности. Венецианский посол в Брюсселе в конце мая получил достойные доверия сведения, что «королева обнаружила явные признаки отсутствия беременности», хотя во всеуслышание утверждал обратное. Французскому королю тоже хотелось пресечь слухи об этих «женских делах», но один из его послов, который находился на излечении в Падуе, принялся там распространяться насчет того, что английская королева родила уродца, «крота или комок плоти», разукрасив свои домыслы утверждениями, что сам лично видел письма, подтверждающие смерть королевы.