При всем при этом Байбаков не считал брежневскую эпоху периодом застоя. Само это слово «застой», появившееся в политическом словаре СССР в годы горбачевского правления, вызывало в Байбакове протест. Замедление темпов развития - да, несомненно. Но застой? Нет, с такой характеристикой конца 1970-х - начала 1980-х он категорически не хотел соглашаться. «Разве можно, - восклицал., - назвать застойным период, когда за двадцать лет (1966-1985 гг.) национальный доход страны вырос в 4 раза, промышленное производство в 5 раз, основные фонды в 7 раз! Несмотря на то, что рост сельскохозяйственного производства увеличился за этот период лишь в 1,7 раза, реальные доходы, населения росли примерно теми же темпами, что и производительность общественного труда, и возросли в 3,2 раза; приблизительно в 3 раза увеличились производство товаров народного потребления и розничный товарооборот. Думаю, и одиннадцатую пятилетку (1981—1985 гг.) "застойной" считать не следует. Да, действительно, темпы экономического роста были ниже, чем в предыдущее пятилетие, но в сравнении с развитыми капиталистическими странами, кроме Японии, они были выше или равны».
Восемнадцать лет из двадцати двух, составивших срок службы Байбакова на посту председателя Госплана СССР и оказавшихся очень важными в его карьере и жизни, пришлись на брежневскую эпоху, которая закончилась только со смертью Черненко. И мог ли он, прощаясь с этой эпохой, признать ее «застойной»?
Часть IV. «Пора, Михаил Сергеевич»
Часть IV.
«Пора, Михаил Сергеевич»
Промежуточные вожди
Промежуточные вожди
Смена власти в стране после смерти Брежнева произошла спокойно, как бы автоматически: один престарелый вождь «сдал пост», другой, столь же немолодой, «пост принял». Впервые за несколько предыдущих десятилетий власть в СССР сменилась без борьбы внутри правящей верхушки. Впервые — не в результате заговора. Впервые — без арестов, разоблачений, использования вооруженной силы.
Вопрос о преемнике решился в «малом Политбюро» — так в цековском обиходе назывался круг приближенных к Брежневу лиц, в который входили Андропов, Устинов, Громыко, Тихонов, Черненко. После недолгих консультаций они сошлись на кандидатуре Андропова.
Приходу Андропова вдруг обрадовались на Западе.
«Если Брежнев был воспринят на Западе в начале своей карьеры генсека как “умеренный”, то Андропов был представлен как государственный деятель новой школы еще задолго до того, как он стал лидером, — писал известный советский историк и философ Михаил Геллер1. — Штаб Андропова — консультанты в Международном отделе ЦК КПСС, в академических кругах, в аппарате КГБ — работал над созданием “образа” будущего генсека многие годы. Не остались в стороне и некоторые диссиденты, от которых пошли легенды о либерализме Андропова. В конце концов вырисовался облик серьезного, энергичного государственного мужа, достаточно твердого, но способного управлять, не впадая в воинственную риторику и в крайности консервативного экстремизма, умело разбирающегося в хитросплетениях международной политики и мирового коммунистического движения, эксперта по психологии Запада и даже ценителя его культуры. Об этом писала, например, “Вашингтон пост”. Ей вторила “Нью-Йорк тайме”, распространявшая небылицы о высокообразованном вельможе, великолепно владеющем английским языком и проводящем свой досуг за французским коньяком, чтением американских романов и слушанием “Голоса Америки”. Когда же эйфория понемногу спала, выяснилось, что за спиной у “образованного вельможи” Рыбинский техникум водного транспорта, два курса Петрозаводского университета, но зато полный курс Высшей партийной школы при ЦК КПСС, по-английски, однако, не говорит и пластинки Глена Миллера не слушает… Интервенция в Афганистане усилилась. Сахаров не только не был возвращен из ссылки, но изоляция его от внешнего мира еще больше усилилась. Миф об Андропове как о “тайно-либеральном аппаратчике в джинсах” быстро рухнул, не выдержав соприкосновения с действительностью».