Нина ушла. Я осталась.

Данелии в это время закрыли фильм «Хаджи-Мурат». Запретили снимать потому, что повесть Толстого показалась Госкино антирусской. Толстой с брезгливостью описывал, как вели себя русские солдаты на чеченской земле, гадили в источники, например. Чеченцы были написаны Толстым с гораздо большим уважением, чем русские.

Сценарий «Хаджи-Мурата» был уже готов, актеры подобраны, Данелия страстно хотел его снимать. Но закрыли. Как дверью по лицу, с размаху. Он был оскорблен, растерян и взялся за доработку моего сценария только для того, чтобы быть занятым. Он не умел находиться в безделье. Как правило, он пребывал в двух состояниях: работал и пил. По очереди. То и другое запоем.

Мы приступили к моему сценарию. Мне было двадцать восемь лет, Данелии тридцать шесть, а его гражданской жене Любе – сорок семь.

Я приходила к нему в десять утра. Садилась напротив. Получалось – нос к носу. И мы начинали сочинять.

После Андрея Ладынина мне казалось, что я вылезла из темного погреба на цветущий луг, залитый солнцем. Все предложения, которые исходили от Данелии, приводили меня в искренний восторг, и я хохотала, как ребенок в цирке. Весь дом был заполнен моим смехом.

Если мне что-то не нравилось, я переставала смеяться, тупо хмурилась. Данелия злился, но менял направление своей фантазии, и в конце концов мы находили нужное решение.

Однажды я ему сказала:

– Твой вклад в сценарий больше моего.

Он ответил:

– Когда ты со мной в одном пространстве, я становлюсь гениальным.

Очень может быть. По моей реакции он находил правильную дорогу, как корабль по маяку.

В час дня заглядывала Люба и говорила:

– Пойдем покушаем…

Мы шли в кухню – большую и светлую, с полукруглым окном, овальным дубовым столом.

Усаживались за стол.

Люба доставала из духовки золотого индюка, спрашивала у меня:

– Тебе черное мясо или белое?

– Черное, – отвечала я, думая, что это более скромный выбор. А оказывается, черное мясо – это нога, самая вкусная часть.