Отец играл со мной в игру, похожую на «сороку-воровку», в которую европейцы играют со своими детьми. Он брал мою левую руку в свою и чертил на ладошке кружок.

— Тут живет верблюд, — объявлял он, глядя мне в глаза. Затем очерчивал такой же рисунок у меня на предплечье: — Тут живет корова, — затем выше: — Тут живет овечка…

Конечно, мы много раз уже так играли, и я знала, что будет дальше. Я хихикала, пыталась вырвать руку и убежать.

— Тут живет курица… — продолжал он, рисуя курятник у меня на плече. И затем, пока я отчаянно пыталась свернуться в клубочек, делал выпад в сторону моей подмышки: — А тут кто живет?!

Мы покатывались со смеху, пока он щекотал меня, а я отбивалась от него. Устав от игры, мы растягивались на циновках, растворяясь мыслями в темном ночном небе.

— Ты — моя любимая доченька, — бормотал отец, гладя меня по волосам. — Ты принесла огромную удачу нашей семье.

— А почему я приношу такую удачу, абба? — спрашивала я.

Абба — это «папа» на нашем языке загава. А я как раз была в том возрасте, когда постоянно хочется все знать.

Отец рассказал мне о празднике моего имянаречения. В нашем племени имя ребенка должно быть объявлено в течение семи дней от рождения. Мама и отец были так горды своим первенцем, что пригласили на праздник всех без исключения. Отец считался довольно зажиточным человеком в нашей деревне, поскольку владел множеством скота, овец и коз и десятками ценных верблюдов. Для того чтобы приготовить пир на всю деревню, он забил нескольких животных.

Мама отдыхала после родов — по традиции, ей полагалось лежать сорок дней. Посему моя грозная бабуля Сумах позвала нескольких деревенских женщин помочь с готовкой. Там были подносы, на которых высились горы кисры — плоских лепешек из сорго, испеченных на металлическом листе над открытым огнем. Там были чаны с льющейся через край асидой — густой кукурузной кашей. Там были миски с горами свежего салата, приправленного кунжутным маслом и лимонным соком. И было там огромное количество копченой говядины и козлятины с острыми пряными соусами.

Утром в день моего имянаречения к нам потянулись люди с дарами — пищей или сувенирами. Женщины были одеты в тобы — длинные одеяния из тонкого шифона всех цветов радуги. Незамужние девушки были одеты в самые яркие тобы с пламенно-алыми, огненно-оранжевыми и розовыми, как солнечный закат, узорами. Мужчины тоже были великолепны в своих белых парадных одеждах, покрывавших тело с головы до пят. Наряд довершал закрученный белый тюрбан — имма.

— Ты лежала в хижине, — рассказывал отец, — крошечное дитя под бочком у матери. Люди текли рекой, чтобы взглянуть на тебя. Но там была бабуля Сумах, а ты ее знаешь… Она прикрыла тебе лицо. «Можно нам посмотреть на личико малышки? Пожалуйста!» — то и дело просили ее. Но бабуля только злобно зыркала на них и невнятно бормотала, что должна охранять тебя от дурного глаза.