Поручик Николайчик, я и еще два офицера нашего полка с двумя всадниками-балкарцами выехали ночью из Нальчика в горы. Около трех недель нам пришлось странствовать в лесах и горах, находя приют у родных и знакомых наших спутников-балкарцев. В Нальчике ходили слухи, что где-то в Осетии началось восстание против большевиков, и мы стремились попасть туда, чтобы принять участие в борьбе. Слухи, однако, не оправдались, и мы переходили из одного селения в другое, тщетно расспрашивая о несуществующем восстании.

Между тем в Нальчике установилась советская власть, и первыми ее шагами были старания переловить разъехавшихся по области офицеров. Для этого по всем селениям были разосланы приказы арестовывать офицеров Кабардинского полка, которых, для удобства, обвинили в похищении казенных лошадей. Старшины селений, однако, прекрасно понимали эту ложь и заботливо нас оберегали, сообщая о всех распоряжениях большевиков и переправляя нас дальше и дальше, благодаря чему нам не удавалось нигде отдохнуть больше одних суток. В конце концов мы попали на Терек, в станицу Черноярскую, и тут в первый раз почувствовали себя уверенно и спокойно. Очага восстания мы, правда, не отыскали, зато нашли активную подготовку к восстанию. Мы были приняты в станице как родные в семействе нашего однополчанина, штабс-ротмистра Мистулова[587], и были им посвящены в политическую обстановку на Тереке. Все станицы были красными снаружи, но белыми внутри. В доме Мистулова мы провели двое суток, и это несмотря на то, что селение было вынуждено официально признать новую власть. Но так как Мистулов пользовался всеобщим уважением и почетом, то большевики, зная это и также его решительность и непреклонный нрав, трогать его не смели. Когда через два дня нам пришлось покинуть его гостеприимный кров, мы унесли воспоминание о нашем милом и радушном хозяине не как о нашем командире, а как о человеке.

Незадолго до казачьего восстания на Тереке, когда мы проживали в станице Новоосетинской, мы узнали, что к полковнику Хабаеву, влиятельному казаку станицы, приехал в гости наш командир, полковник Анзоров. Мы сочли долгом ему явиться. Он встретил нас с распростертыми объятиями и восклицанием: «Штабс-ротмистр Николайчик! Поручик Арсеньев!..» Мы были каждый на чин ниже, и, называя нас так, Анзоров соблюдал традицию кавалерии. Как оказалось, он приехал к Хабаеву договориться о совместном восстании, желая перейти с кабардинцами на эту сторону Терека и присоединиться к казакам. Оживленно разговаривая с нами и посвящая нас в свои планы, он говорил: «Мне нужны офицеры, которые шли бы впереди, а кабардинцы от них не отстанут». По причинам, оставшимся нам неизвестными, предложение его принято не было, о чем главари готовившегося восстания потом, вероятно, не один раз пожалели. Встреченный с почетом и свойственным осетинам радушием полковник Анзоров уехал огорченный и раздосадованный. Впоследствии восстание в Кабарде возглавил не он, а энергичный и дельный, но непомерно честолюбивый ротмистр Заур-Бек Даутоков-Серебряков[588]. В 1918 году он организовал в Кабарде противобольшевистскую борьбу и сыграл в Белом движении большую роль, создав из своих земляков дивизию шестиполкового состава. Анзоров, служивший прежде всего идее, не считаясь с чинами, стал в подчинение младшего своего однополчанина и принял в дивизии у Серебрякова командование одним из отрядов и, будучи раненным, остался в строю. За взятие повторными атаками в конном строю станицы Суворовской он был представлен командованием к производству через чин в генералы.