На следующий день торжества продолжились в Махачкале. На вечере в Русском театре была зачитана поздравительная телеграмма президента Российской Федерации.

К юбилею поэта многие театры республики воплотили на сцене произведения Расула Гамзатова.

Множество мероприятий, посвящённых творчеству Расула Гамзатова, проходило в школах и вузах, библиотеках и музеях Москвы.

23 сентября в Государственном центральном концертном зале «Россия» состоялся большой юбилейный вечер поэта. Сначала его планировали провести в Кремлёвском дворце, но кто-то отговорил Гамзатова, мотивируя тем, что такой большой зал трудно будет заполнить, но они ошибались. Желающих попасть на вечер оказалось так много, что зал Кремлёвского дворца подошёл бы для торжества лучше.

Известные персоны, звёзды эстрады, знаменитые артисты, писатели, композиторы поздравляли поэта и признавались в любви к его поэзии. Концерт шёл несколько часов. Было заметно, как утомлён Расул Гамзатов, отвыкший от долгих торжеств, но он держался. Зато от сомнений, от опасений, что его, наверное, уже забыли, что поэзия теперь никому не нужна, не осталось и следа. Размах торжеств и неподдельная любовь подданных его поэтической державы растрогали Гамзатова, и он признался, что счастлив.

В октябре состоялся вечер, посвящённый юбилею поэта, и в Московском доме национальностей. Валентин Осипов сравнил два портрета Расула Гамзатова, каким он его знал прежде и каким увидел теперь, после многих лет:

«Стоило в первый раз взглянуть, и сразу же отложилось в памяти: большая голова с ворсом жёстко-непокорных волос, коротко стриженных и — странно — уже с искорками седины, и с огромным, круто изогнутым носом. Где я уже видел такую голову? Тут же припомнились тысячелетия назад сотворённые скульптуры римских патрициев.

Прошли десятилетия. Московский Дом национальностей. Творческий вечер. Он давно не встречался со своими столичными почитателями.

Его ведут на сцену, к столику с микрофоном, под руки, он с трудом преодолевает несколько ступенек. И я увидел измождённого болезнью страдальца: трясущиеся руки, подрагивающая голова, тусклые глаза, упрятанные под тяжкими веками, а когда приоткрывались, в них таилось безучастие. И — непривычно! — молчал. И не смотрел на тех, кто объяснялся ему в любви и уважении, мне, правда, досталось — он протянул руку, я кинулся от микрофона пожимать её — она оказалась вялой.

Подумалось: зачем привезли?

И вдруг он принялся говорить. И ожил. Тут я понял, зачем он приехал — в эти последние месяцы своей жизни явно хотел не только отчитаться, но и зарядиться вниманием. Не хотел жить под приговором врачей на домашний арест. Кое-что я успел — увы, немногое без диктофона — записать.