Да, личность Тютчева и ныне, и в грядущие времена (может быть, особенно в грядущие) способна не менее сильно воздействовать на становление людей. Во вступлении к этой книге говорилось, что и сам Тютчев, и окружавшие его современники оставили слишком мало свидетельств – мало, если сравнивать с другими творцами русской литературы. И всё же дошедшие до нас проявления личности Тютчева достаточно весомы, чтобы мы могли сделать эту личность достоянием нашего духовного мира.

Те или иные характернейшие черты Тютчева предстают с первого взгляда как резко противоречащие друг другу, несовместимые, взаимоисключающие. Он обладал исключительно, уникально развитой индивидуальностью душевного строя – и вместе с тем был непримиримым противником индивидуализма, в котором видел пустую и бесплодную претензию – «О, нашей мысли обольщенье, ты, человеческое Я», – и опаснейший, губительный для мира «принцип личности, доведенный до какого-то болезненного неистовства». Он обращался к вселенскому бытию во всей безграничности пространства и времени – и не мог и дня прожить без газет. Он постоянно испытывал чувство трагедийного одиночества – и в то же время непрерывно общался с сотнями людей. («Мне не с кем поговорить… – писал Тютчев, – мне, говорящему со всеми…») Он мог долго пребывать в полном бездействии, не имея воли даже для того, чтобы набросать короткое письмо, – и он же мог, будучи уже далеко не молодым и невзирая на болезнь и личное горе, целиком отдаться энергичной и целенаправленной деятельности.

Можно бы продолжать и продолжать ряд подобных противоречий, которые подчас выступали совершенно очевидно в самом облике и поведении поэта. Так, Аксаков писал: «…не было, по-видимому, человека приятнее и любезнее. Его присутствием оживлялась всякая беседа… он пленял и утешал всё внемлющее ему общество. Но вот, внезапно, неожиданно скрывшись, он – на обратном пути домой; или вот он, с накинутым на спину пледом, бродит долгие часы по улицам Петербурга, не замечая и удивляя прохожих… Тот ли он самый?»

Но то, что при поверхностном восприятии может показаться в Тютчеве двойственным, излишне противоречивым или даже странным – так сказать, отходящим от нормы, – на самом деле было выражением высшего развития личности. Его, казалось бы, сугубо индивидуальные переживания – во всём их неповторимом богатстве, сложности, утонченности – были всегда соотнесены с всеобщим состоянием современного мира, с человеческой Историей в целом (как прошедшей, так и грядущей) и, наконец, с Вселенским бытием.

Вот он в письме к Эрнестине Фëдоровне от 9 сентября 1855 года рассказывает о своем, в сущности, глубоко сокровенном переживании, похожем на сон: «Вчера, 8-го, в то время, когда во всех соборах совершалась обедня, я поднялся на первую площадку Ивана Великого, покрытую народом…