— И в силу каких же причин вы перешли на их сторону? — перебил его Духанин.

— Причин несколько.

— А может быть, все же одна — материальная, как у всех тех предателей, которых мне доводилось допрашивать? Доллары для них были магнитом, притягивающим к себе непреодолимой силой.

Поляков кинул на следователя критический взгляд и, досадливо поморщившись, начал спокойно рассказывать:

— Я пошел на сотрудничество с американцами только по политическим мотивам. Я их тогда предупредил, что мне не нужны доллары. А сказал я так потому, что не хотелось быть зависимым от них. Мне хотелось все делать так, как я считаю нужным. Если и приходилось брать у них наличными, то общая сумма не превышала моего месячного жалованья. Большие деньги — вещь опасная, в нашем деле они всегда жгут карманы, и потому я всегда тратил их как можно скорее. Сорить ими было нельзя, иначе можно было легко попасть под подозрение и навредить самому себе. Да и тратить их было опасно, поэтому, чтобы не привлекать к себе внимания сослуживцев и контрразведки резидентур КГБ, я составлял список всего того, что мне нравилось, что хотелось иметь и без чего, казалось, я никак не должен был возвращаться из загранкомандировок. Потом этот список я передавал американцам.

— Выходит дело, что они были вашими опекунами и расплачивались за все ваши покупки? А деньги за них вы, очевидно, не возвращали им?

— Да, конечно.

— Образно говоря, это были ваши бартерные сделки с американцами, и они являлись хорошим прикрытием материальной заинтересованности в сотрудничестве с ФБР и ЦРУ.

— Не совсем так. Я же говорил вам, что у меня были только политические мотивы.

— А это как понимать?

— Очень просто. У каждого человека есть и должна быть свобода выбора. Первая загранкомандировка в США убедила меня, что надо стремиться жить хорошо, невзирая на идеологические установки нашей партии и правительства. И если раньше Америка была главным противником для меня как разведчика, то потом, когда я пожил там и увидел, какими быстрыми темпами развивается эта страна и насколько комфортнее в ней жить, мое сознание вступило в противоречие с советской реальностью. Моя идеология пошатнулась. Я все глубже задумывался, как долго я буду еще заставлять себя жить той жизнью, какая была в нашей стране. Только во второй командировке в США я окончательно понял, что моя задача — впредь не вредить Америке.

Тут Поляков взглянул на следователя, на лице которого ничего не читалось.

— Согласитесь, Александр Сергеевич, — решил он продолжить, — что каждый человек мечтает жить красиво. Но надежду на такую жизнь в нашей стране никогда не давали. И только поэтому я решился вырваться из того унизительного состояния, когда из нас пытались сделать простых пешек и безликих людишек…