Наконец, все устроилось. Получила Елена Георгиевна двухкомнатную квартиру в хорошем доме на 2-й Хорошевской. Поселилась там с сыном-студентом; дочь уже вышла замуж и жила отдельно.

Окончим рассказ заключительным письмом Лены Комарову, написанным на исходе 1955 года.

«Глубокоуважаемый Павел Тимофеевич!

Позвольте мне от всей души поблагодарить Вас за Вашу сердечность и участие, которое Вы приняли в моей тяжелой доле. Теперь только, когда я вернулась в науку и когда я у себя дома с остатками моей семьи, 'я понимаю, какой страшный путь мы проделали за эти 17 лет и как невознаградима моя утрата — смерть Семена Борисовича Жуковского.

Правда, теперь возвращаться к прошлому нечего; нужно жить настоящим и будущим и я так и стараюсь поступать. Работа моя идет успешно: я уже сдала в печать одну большую научную статью и готовлю следующую. Очень благодарю участие также Ваших помощников тов. Климова и тов. Кузнецова.

Желаю Вам счастья и здоровья в Новом Году и в последующие годы.

Преданная Вам Жуковская. 28.12.55».

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Для Жуковского, а точнее, для его родных и близких, все закончилось посмертной реабилитацией. Если говорить о лубянских руководителях ежовского периода, это, скорее, исключение (во всяком случае, в 1955 году), которое следует объяснить тем, что к осуществлению репрессий отец отношения не имел. А вот, скажем, Ежов… Подождите возмущаться, дайте договорить.

Так вот, Ежов свою участь, конечно, заслужил. Но справедливость должна быть восстановлена, о ком бы речь ни шла. Парадокс состоит в том, что к расстрелу Ежова приговорили по обвинениям, главным образом вымышленным⁵. Из пяти основных пунктов первые четыре — чистая фальшивка: руководство антисоветской заговорщической организацией в войсках и органах НКВД; шпионаж в пользу четырех (!) разведок; подготовка вооруженного восстания и терактов против руководителей партии и правительства; подрывная вредительская работа в советском и партийном аппарате.