Я поблагодарил его за заботу и заверил, что со мной всё в порядке. Эмоции поднимались во мне перед залом, полным больных детей и их родителей, сразу после того, как сам стал отцом — в этом нет ничего ненормального.
Он сказал, что я нездоров. Он снова сказал, что мне нужна помощь.
Я напомнил ему, что прохожу курс психотерапии. На самом деле он недавно сказал мне, что хочет сопровождать меня на сеанс, потому что подозревает, что мне “промывают мозги”.
Он так и не пришел.
Его стратегия была совершенно очевидна: я нездоров, а это означало, что я неразумен. Как будто моё поведение нужно поставить под сомнение.
Я очень старался, чтобы мои сообщения ему были вежливыми. Тем не менее, переписка переросла в спор, который растянулся на 72 часа. Мы спорили о том и о сём целый день, до поздней ночи. У нас никогда раньше не было такой ссоры по СМС. Злые, и при этом находясь за много километров друг от друга, мы будто говорили на разных языках. И тогда, и сейчас я понимаю, что сбывается мой худший страх: после нескольких месяцев психотерапии, после упорной работы над тем, чтобы стать более осознанным и независимым, я стал чужим для собственного старшего брата. Он больше не мог общаться со мной, не мог терпеть меня.
Или, может, это просто стресс последних нескольких лет, последних нескольких десятилетий, наконец-то выплеснулся наружу.
Я сохранил эти сообщения. Они до сих пор у меня. Иногда я читаю их с грустью, с замешательством, размышляя: как мы вообще до такого дошли?
В последних сообщениях Вилли пишет, что любит меня. Что он глубоко заботился обо мне. Что он сделает все необходимое, чтобы помочь мне.
Он пишет, чтобы я никогда не поддавался на другие мысли.
72
72
72Мы с Мег обсуждали возможность уехать, но на этот раз речь шла не о дне на Уимблдоне или выходных с Элтоном.
Мы говорили о побеге.
Мой друг знал человека, владеющего домом на острове Ванкувер, которым мы могли бы воспользоваться. Тихий и зелёный, он выглядел отдалённым. Друг сказал, что туда можно добраться только на пароме или самолёте.