Ибо и сатана проникает в искусство, стараясь подпортить; вы узнаете его без ошибки, ибо от природы он тщеславен и суетен. Он кичится материей, оригинальностью или могучестью; всякая чрезмерность, всякое буйство порождены его пагубным дыханием /.../ Одного только дух зла не умеет — творить чисто и совершенно.
Твой урок тебе задан не для того, чтобы ты мог проявить себя в нем, но для того, чтобы ты в нем очистился, освободился от самого себя; не из себя ты творишь, но выше себя /.../ Ты творишь для того, чтобы в своем творении познать форму и совершенство окружающего тебя мира. Твое служение ему есть служение Богу, богослужение.»
Тут, пожалуй, следует сделать две оговорки. Во-первых, насчет сатаны. Композитор Адриен Леверкюн из «Доктора Фаустуса» сознательно пошел на союз с духом зла, и у нас нет оснований не верить Томасу Манну, что Леверкюн был подлинный гений. Но ведь это была эпоха между двумя мировыми войнами, когда сатана только и «правил бал» на земле, и потом, Манн же не отрицает, что Леверкюну в большой степени было присуще стремление к оригинальности. Жаль конечно, что нельзя услышать его творения...
Другая оговорка — относительно понятия «форма»; мы как-то привыкли отделять ее от содержания, а нередко и противопоставлять одно другому. Я долго размышлял на эту тему и пришел к такой формуле: мысль — образ — форма. Сначала мысль — высокая или глубокая это уж как вам больше нравится. Затем образ как опосредствование мысли — яркий и неожиданный. Наконец, форма — совершенная, но не сама по себе, а по адекватности мысли и образу. А что имел в виду Чапек? По-видимому он подразумевал под формой все три составляющих — так ему проще оттенить свою главную мысль: отделяй, отделяй! Как бы то ни было, не кажется ли вам, что все заведомо лучшее, что есть в искусстве, поражает возвышением человеческого духа над всем, что есть в нас слабого и болезненного, суетного и тщеславного. Не знаю, что думали о самовыражении Бах и Бетховен, Леонардо и Рембрандт, Шопен и Шуберт, Чайковский и Репин...
Но зная, сколько выпало каждому из них испытаний, можно смело утверждать: все они творили выше себя! Быть может самым ярким примером служат три последние симфонии казалось бы уже почти раздавленных жизнью Бетховена, Шуберта и Чайковского.
Увы, этого при всем желании нельзя сказать об искусстве 20 века. Безусловно не последнюю роль сыграл атеизм, вследствие чего искусство из служения Богу сделалось самовыражением, то есть служением себе (такое, впрочем, бывало и раньше). Вглядитесь, сколько бреда и уродства обосновалось на картинах иных знаменитостей, присмотритесь, не бойтесь, к скульптуре из металлолома и черт знает чего еще, без снобизма, но и без самоуничижения вслушайтесь в словно издевающуюся над барабанными перепонками музыку — сколько же во всем этом чрезмерного, неотделенного, неочищенного! А какое отношение к киноискусству имеет мания демонстрации голых тел? А наркотическая одурь вызывающего лишь дикие инстинкты «поп-арта»? Разве вы не видите, что все это лишь разросшаяся подобно раковой опухоли материя, материя безвидная и пустая? Я считаю, что это вовсе не так безобидно, как может показаться на первый взгляд; забыв о своей божественной сущности, искусство разменяло крылья на галоши, обратилось не к душе, а к бездушию, стало искусством отрицания, а это уже агрессия, и, как и всякое насилие, вызывает решительный протест.