–
И все же и наяву, и даже во сне к нему время от времени вдруг возвращалось это ужасное чувство, как будто он вновь видел уносящееся от него прочь тело с нелепо выставленным вперед плечом, – так, словно существовавшая между ними связь не прервалась ни на минуту, но, напротив, становилась со временем все прочнее и прочнее, обрекая их вечно разбегаться в разные стороны – как разбегаются галактики, Мозес – не имея никакой надежды на встречу и оставляя тебя один на один с уверенностью, что в мире мертвых ничего не происходит, точно так же, как ничего не происходит и в мире живых, – ничего, кроме самого этого головокружительного бегства друг от друга, которое, пожалуй, больше было похоже на падение в бездну, превращающее жизнь в отражение смерти, а смерть – в отражение жизни, – два нелепых отражения, не имеющие собственной природы и разбегающиеся в бесконечность одна от другой, как разбегаются отражения двух поставленных друг против друга зеркал, не знающие никакого другого дела, кроме этого, похоже, единственного.
111. Филипп Какавека. Фрагмент 62
111. Филипп Какавека. Фрагмент 62
«Мы и сейчас – словно дикари у костра, пугливо всматривающиеся в темноту, вздрагивающие всякий раз от крика ночной птицы или порыва ветра. В лесу, где-то совсем рядом, живет загадочное чудовище, лесной Левиафан, грозящий погибелью всему живому. С детства мы слышали рассказы о нем от наших нянек и родителей, которые, так же как и мы, жались у костра, прислушиваясь к ночным шорохам и очерчивая вокруг себя магические круги. Мы помним наизусть все их рассказы и предостережения. Правда, чудовища никто не видел, – но разве наш древний страх – ни верная порука тому, что оно действительно существует? Стоит упасть на землю сумеркам, как мы торопимся зажечь огонь, чтобы под его охраной рассказывать друг другу наши страшные истории. И – странное дело – эти рассказы, пожалуй, даже успокаивают нас. Так, словно улавливаемый словами до того таинственный зверь, начинает обретать какой-то зримый образ, – а ведь это, пожалуй, совсем не так страшно, как полная неизвестность. Может быть, со временем мы сумеем даже приручить его? Как знать? Правда, рассказывают, что он убивает взглядом (но значит, у него есть глаза). Его туловище утыкано тысячью ядовитых игл (выходит, он похож на дикобраза или ежа). Он увенчан рогом, который простирается до самых звезд (что ж, мы ведь и прежде встречались с носорогом и остались живы). Зверь ревет, словно сто раненных слонов (можно заткнуть уши) и извергает пламя (не такое ли, разве, как у нашего костра?). В довершение всего, он жесток и коварен (вот уж чем нас не удивишь!) Конечно, он опасен, – но и только: мы привыкли к опасностям. Чтобы навсегда привязать его к нашему миру, мы дали зверю священное имя, которое стреножило его не хуже хорошего ремня из первоклассной кожи. Теперь мы боимся его уже не тем страхом, что прежде; ведь вместе с именем приходит определенность, а из нее рождается уверенность… – Отчего же каждый вечер, когда спускаются на землю сумерки и в небе загораются звезды, мы, как и вчера, как и тысячу лет назад, спешим поскорее разжечь свой спасительный огонь, в колеблющемся кругу которого продолжаем торопливо плести свои сети из слов и имен, пугливо вслушиваясь в подступающую к нам ночь?»