Рут казалась ему головоломкой, в которой не хватало слишком многих деталей. Но может, в этом и заключалось самое интересное. Такие штуки этак запросто не соберешь. Нужно больше времени, больше внимания, больше воображения. Вот это последнее и есть самая плодородная почва. Он усердно ее возделывал и теперь терпеливо ждал всходов.

Рут прошлась по его жилищу легкими танцующими шагами.

— Ужасный беспорядок, — заключила она. — Тебя что, никогда не учили, как вести хозяйство? Может, тебе пора жениться?

Джеймс улыбнулся. И она, кажется, тоже. Он поставил лампу на маленький стол, возле которого стоял всего один стул. И впервые всерьез задумался о женитьбе. «Мне? Завести жену? Да кто же за меня пойдет? С такими-то отвратительными манерами». И тут же отвлекся от мыслей на полыхающие огнем волосы Рут.

Она же развернулась и направилась к двери. Джеймсу не хотелось с ней расставаться.

— Надеюсь, твой кузен скоро вернется. Знаешь, он собирается продать тех двух черномазых, которые на меня глазели.

— Знаю.

Рут прошла мимо Джеймса, и тот пристально взглянул на нее.

— Слушайте, Рут, вот так бродить ночью по плантации опасно. Идите-ка лучше в дом.

— С чего бы мне бояться того, что принадлежит мне? — Она обернулась к нему в замешательстве.

Джеймс наконец-то сообразил снять шляпу. Как и было сказано, манеры его оставляли желать лучшего. Склонив голову набок, он заметил:

— Если бы только оно принадлежало вам.

И прижал шляпу к груди, подчеркивая свою искренность и любезность.

Рут рассмеялась и вышла. И когда он выглянул за дверь посмотреть, куда она направилась, ее уже нигде не было видно. Растворилась в ночи, в которой, неизвестно почему, чувствовала себя так комфортно. Джеймс увидел вдалеке четырех надсмотрщиков — они разговаривали с Зиком, Малакаем и Джонатаном. Началась пересменка.

Он вернулся внутрь, сел на кровать, но сапоги снимать не стал. Все равно они такие разношенные, что на ногах не чувствуются. Бросив на пол шляпу, он развалился на кровати. А ружье положил рядом, на то место, где спала бы супруга, реши он жениться. В мерцающем свете лампы казалось, что вещи во тьме двигаются, но самому Джеймсу шевелиться не хотелось. Веки отяжелели, и он позволил им то, о чем они так просили.

Во сне Джеймс увидел поле и черномазых, собирающих хлопок. Только кусты были живыми и истошно верещали, когда волокна выдергивали из коробочек. Вдруг все рабы разом замерли и синхронно, как стайка птиц, развернулись в его сторону. Мужчины и женщины, старые и молодые, все они выпрямились и пошли на него. Глаз у них не было, и все же они Джеймса видели. Вдруг он услышал какой-то шум — не то гул, не то жужжание, — доносившийся из промежностей черномазых. Словно бы приглушенные голоса и барабанный бой. Джеймс схватился за ружье, но было поздно. Их слишком много. И все несутся на него, зажав в руках вилы. Однако стоило первым зубцам коснуться лба, как он открыл глаза.