Как-то мы гуляли в окрестностях у Василы и увидели с Изри старинные солнечные часы на одном из полуразрушенных фасадов дома. Внизу была надпись на латыни. Vulnerant omnes, ultima necat. Когда мы вернулись в Монпелье, я нашла, что значит эта фраза. Каждый час ранит, последний убивает.

Каждый час ранит. И убивает последний.

Сейчас я понимаю, до какой степени это верно. Мне еще нет и семнадцати лет, а я уже познала рабство, унижения, оскорбления, наказания. Меня били так сильно, что я чуть не умерла. Мне всадили в руку гвоздь, меня лишали пищи. Лишали всех прав человека. Межда меня изнасиловала. Грег насилует меня каждый день.

А мне нет еще и семнадцати.

Но самое страшное – это ложь.

Лгали моему отцу. Лгали Изри.

Лгали тем, кого я люблю больше всего, чтобы они поверили в то, что я дурная.

Мой отец умер, думая, что я неблагодарная, что я его предала. Он умер, так и не узнав правды. А что будет с Изри?

Ранят ли меня следующие часы еще сильнее?

Vulnerant omnes, ultima necat.

Меня ранили все прошедшие часы, и последний час меня убьет.

Так что, в конце концов, несмотря на всю мою любовь к Изри, я молюсь, чтобы этот час поскорее настал.

* * *

– Хамед согласен. Пятьсот тысяч за каждого.

Тармони нервничает, утирает бумажным платком лоб.

– Отлично, – говорит Изри. – Когда?