Ее жизнь была бедна впечатлениями – хотя бы потому, что Домна не позволяла ей ходить дальше Покровского бульвара.

– Ты в зеркало-то глянь! – возмущалась Домна. – В чем душа держится! А ну как скинешь ребеночка? Что муж скажет?

Ксения не была уверена, что Сергей выскажется по этому поводу, но Домнина убежденность, что это не будет ему безразлично, наполняла ее радостью. Лишь однажды она воспротивилась требованию сидеть дома – когда Сергей упомянул, что в коллекции Морозова, которая теперь называется Музеем новой западной живописи, есть прекрасные импрессионисты. Ксения вспомнила, как он просил ее бывать в Лувре, и заявила, что пойдет посмотреть картины во что бы то ни стало. Домна, вероятно, сочла это неодолимой причудой беременности и отвела ее в музей, предупредив, что придет за ней через два часа. Сама она категорически отказалась смотреть на картинки с голыми мужиками – сказала, деньги лучше на коровье масло истратит.

С тех пор все походы свелись у Ксении к этому музею да к Библиотеке иностранной литературы. Море книг разверзлось перед нею! Каждую прочитанную она мысленно пересказывала, решая, стоит ли упоминать о ней в письме, и радовалась, если оказывалось, что книга эта и для Сергея что-то значит. Заметив ее интерес, он стал советовать ей разные книги, давая каждой краткую, в одно предложение, характеристику. Его советы были так точны, что Ксения поражалась, откуда ему известны ее пристрастия; об иных из них она и сама не догадывалась.

Из библиотеки ее и увезли в родильный дом – она перечитывала тогда «Отверженных» Гюго. Сергей написал, что это самый простой и трогательный роман о человеческом сердце в огне социальных идей. Хорошо, что карета «скорой помощи» приехала своевременно: пришлось делать кесарево сечение, и хирургическое вмешательство чуть не запоздало, а самостоятельно, врач сказал, Ксения не смогла бы родить с такими узкими бедрами.

Сергей не приехал ни к рождению ребенка, ни через месяц, ни через год. Письмо об «Отверженных» было последним – теперь Федорец привозил ей лишь конверты с деньгами раз в месяц. На вопросы, что с ее мужем и жив ли он, отвечал, что ей всё сообщат, когда сочтут необходимым. Все это подействовало на нее как удар по голове – действительность подернулась туманом, в нем она теперь и жила.

Первым сильным чувством, пробившимся сквозь туман, был невыносимый стыд. Через два месяца после родов у нее пропало молоко, и Домна воскликнула в сердцах:

– Догоревалась! Думаешь, самая большая беда, что муж носу не кажет? Вот случится что с дитём, тогда узнаешь!