Это — теоретически. А как практически пойдет? Первый, ожидаемый и уже ясно обрисовавшийся, вариант поведения — слова. Громкие покаяния и шумные «мероприятия по преодолению». В многоголосом хоре трудно разобрать интонации, надо вслушиваться и вслушиваться. В чьих покаяниях больше искренности? Когда я пытался классифицировать типы «сопротивляющихся энтузиазму», делил их на «вотчинников», «престижников» и «перегоревших», у меня перед глазами вставали… знакомые. Лично мне знакомые, названные и не названные в моих статьях и очерках. Предсказывать поведение конкретных лиц, как бы хорошо ни знал их, я не берусь, а вот о «типах» сказал бы, что и «вотчинники» и «престижники», если их встряхнуть, хорошим наждачком гласности содрать зазнайство и амбицию, скорее могут пройти психологическую ломку, нежели «перегоревшие». У последних не хватит внутренних, душевных сил — увянувшее трудно возродить в прежнем качестве, — хотя на первый взгляд и кажется, что они-то более других пригодны для нового курса.
Если так понимать «разбирательство», я согласен — работы публицистам хватит надолго. Крайне нужной работы. Перелопачивать же выявленную и обозначенную конкретику с целью обозначения типа предоставим, как говорит Е. Сергеев, психологической прозе. Но все же, мне думается, из всех нужных и важных направлений поиска главным, стержневым будет непосредственный производитель благ — рабочий и крестьянин как решающая сила прогресса общества: она пока еще мало изученный публицистами материк. На это направление и требуется приток молодых исследовательских талантов.
Вникая в «духовную сферу» псковской деревни 70—80-х годов и сравнивая с тем, что было на моей памяти, я находил круто падающую кривую во всем, что относится к самодеятельности. Я, разумеется, знал, что явление это не локальное, оно зафиксировано по всей деревенской (и не только деревенской) Руси и объяснена учеными вполне резонно: технический прогресс, урбанизация, миграция и вызванное ею «старение» села. Предмета для спора как будто не было: социально-экономические причины установлены точно. И если бы это была какая-то другая земля, а не моя родная матушка, я вполне удовлетворился бы научным анализом. А тут не мог: болела душа и выгоняла из неведомых своих глубин росток страшного семени — собственной вины. Семя набухало, прорастало, гнало росток и выгнало в дерево — повесть «Крестьянский сын», которую первые же рецензенты нарекли автобиографической. Она автобиографична постольку, поскольку чувство вины, испытываемое героем, есть мое собственное.