От размышлений Метлоу отвлек птичий крик – низко над волнами тянулся к горизонту усталый клин перелетных птиц. Печальные и зовущие за собой птичьи голоса отражались от прибрежных скал и тонули в шорохе волн.

«Наверное, из России птахи божьи… – проводил их взглядом Метлоу. – Спасаются от метелей и лютой сибирской стужи».

И хоть Метлоу никогда в жизни не ступал на русскую землю, у него защемило сердце. Там, в России, теперь снега, снега во всю ее необъятную ширь. Да-а, снега и… И неотвратимо надвигающаяся катастрофа тысячелетней славянской империи, последней Великой Империи планеты, решительно укротившей амбиции и Чингисхана, и Наполеона, и бесноватого Гитлера.

Метлоу давно понял, что Российская империя, избравшая в семнадцатом году утопический путь развития и просуществовавшая по инерции еще восемьдесят лет под названием СССР, обречена. С истощенными в коммунистических чистках и войнах человеческими ресурсами она не выдерживала жесткой экономической и идеологической конкуренции с западным миром, и ее распад был лишь делом времени. На протяжении многих столетий русский щит надежно прикрывал с востока и с юга европейскую цивилизацию, но сами рафинированные европейцы никогда не упускали случая безнаказанно плюнуть на этот щит и проверить его на прочность. Что будет с европейской цивилизацией, когда этого щита не станет? Ответа на этот вопрос у Метлоу не было. И наконец, что будет с Россией, с ее народом? Размышляя о судьбе своей исторической родины, Метлоу никак не мог понять той поистине грязной волны русофобии, захлестнувшей западные средства массовой информации и, что самое непонятное, средства массовой информации в самой России. Русские люди очень часто показываются в них примитивными садистами, помешанными на коммунистической идеологии и виновными перед остальным миром во всех смертных грехах. Читая про это, Метлоу невольно вспоминал героически погибшую в горах Гиндукуша группу спецназовцев майора Сарматова. Ни у одного из них он не заметил ни врожденной жестокости, ни тем более склонности к садизму, а говорить о какой-то их рабской коммунистической зашоренности было просто нелепо. Сарматовские «мужики» удивили Метлоу прежде всего своим широким политическим кругозором и общей культурой, обостренным чувством патриотизма и воинского долга. Этими же качествами, по рассказам его деда – оренбургского казака, традиционно обладали и офицеры царской армии. По-видимому, это национальная особенность всех русских – делал вывод Метлоу. Более всего он не мог уразуметь, почему украинцы и белорусы, составляющие с русскими фактически один этнос, имеющие с ними единую историческую судьбу и единую православную веру, в последние годы шарахнулись от России как черт от ладана. Почему они, освободившись от балласта шаманствующей идеологии, не создадут единого славянского государства, способного противостоять всем вызовам и бурям грядущих времен? – размышлял он.