– Игорь Алексеевич, все, что вы рассказали, безусловно, очень интересно, и наверняка у тех, кто занимается этими проблемами, будет масса вопросов. Ну, а пока, вы уж извините меня, к вам есть вопросы у Главной военной прокуратуры. Следователь уже приехал и ждет вас…

«Да-а… – с горькой иронией подумал Сарматов, – вот как Родина-мать встречает одного из пропавших своих сыновей».

И он не ошибся. Очень скоро он узнал, что в свое время в отношении его было возбуждено уголовное дело, ему заочно предъявлено обвинение в измене Родины и следствие приостановлено в связи с неустановлением его местонахождения. С более же пикантными подробностями своего обвинения он ознакомился уже в следственном изоляторе Лефортово, куда сразу же после первого допроса был определен.

Здесь Сарматову пришлось еще не один день общаться как со следователями, так и с теми, кто профессионально работал с информацией, полученной от него.

Посещавшие его различные лекари с назойливыми вопросами через неделю отстали. Только невропатолог и психотерапевт оставили его под наблюдением и назначили комплексный прием лекарств. Скоро Сарматов почувствовал некоторое облегчение. Острые приступы головной боли днем практически исчезли, память заметно прояснилась, но привычное состояние легкости, как это было прежде, до контузии, к нему так и не вернулось. Мигрени если и появлялись, то только ночью, после одного и того же сна, и не покидали его до утра. Во сне ему виделся уходящий в марево южных ночей старый одинокий самурай Осира, и в памяти всплывал коан о джинне и глиняном сосуде, который ему пришлось разгадывать в монастыре. Однако на сей раз условия коана звучали иначе. Некий скрипучий, терзающий нервы голос спрашивал: «Что ты будешь делать, если твоя память помещена в тесный глиняный сосуд и всесильный злой джинн, накрепко закупорив, держит его в руках и ни на миг не расстается с ним?»

В этих снах Сарматов всю ночь блуждал по каким-то лабиринтам, безуспешно искал ответ и, окончательно вымотавшись, обессиленный, валился наземь. Проснувшись, он каждый раз оказывался на холодном бетонном полу своего мрачного узилища.

Унылой чередой тянулись дни и ночи в неуютной камере Лефортовского изолятора. Следователи задавали ему практически одни и те же вопросы и иногда скептически ухмылялись, слушая ответы. Лишь однажды не по годам лысый капитан с оттопыренными ушами, близорукими глазами под толстыми стеклами очков стал задавать какие-то незначительные и даже не имеющие отношения к делу вопросы. И пока Сарматов отвечал, он, порывшись в папке, вытащил оттуда несколько скрепленных между собой канцелярской скрепкой машинописных листов и молча положил их перед ним.