И Чикин отмахнулся от револьвера, пересел подальше от Буркина.

— Чудак ты, Чикин. Мы ж тут на виду у народа, а тебе дорога лежит лесом. Как ты не можешь этого понять?!

— Стрелки по нашему брату днем скрыты лесом, а ночью темнотой!

— Да ведь лесом же, лесом тебе придется ехать! — настойчиво вразумлял товарища Буркин.

Чикин резонно ответил:

— А я лес объеду.

В дверь постучали.

Буркин, как по тревоге, пристегнул револьвер, оделся и, прежде чем сказать «входите», успел обменяться с Чикиным улыбкой и похлопать его по плечу.

— А, Михаил Захарович?

Я, разумеется, не знал, о чем они разговаривали до моего прихода, и все же мне нетрудно было догадаться, что в этом разговоре они глубоко поняли друг друга. Я мог с полной уверенностью сказать, что то, о чем они договорились, дорого им обоим и они еще не раз будут вспоминать о нем.

— Иван Селиверстович, — обратился Чикин к Буркину, — я не знаю, что у вас тут будет, только ты отпусти меня: так спать хочу, что готов отказаться от самых сладких пряников.

— Иди-иди, Димитрий… Иди и отоспись как следует. — И Буркин взял Чикина под руку и повел его к двери. У самого порога спросил: — Ты что думаешь про Насонова? В протоколе над его фамилией так и остался вопрос.

Спокойно Чикин ответил:

— Он у родного отца жил, как в батраках. Быков, инвентарь — отцово наследство — сдал в колхоз по доброй воле…

— Другого ничего не скажешь?

— Дисциплина у него в нашу сторону…

— Понимаю…

И они распрощались.

…Мы остались вдвоем — Буркин и я. И Буркин не замедлил спросить:

— Михаил Захарович, ты что, по дороге потерял Акима Ивановича и Катерину Семеновну?