— Получилось, что богу в тягость забота о нас… А ты вот нес Левушку на руках и не чуял тяжести. И за это тебе мой поклон земной…

Старшина удержал старика, не позволил ему опуститься на колени:

— Ну-ну! Ишь чего надумал… Спеши к Левушке и к Валентине Стратоновне. Догонит попутная машина — строже скажи, чтоб подбросили!

Беспокойно раскачиваясь, Стратоныч зашагал на восток.

Старшина вышел на проселок. Навстречу ему из-за поворота вывернулся грузовик и тут же остановился.

Из кабины высунулся ефрейтор Напалков.

— Товарищ старшина, приказание дано: не медлить ни секунды.

— Не знаешь, чего так?..

— Говорят, что товарищ Щебуняев захотел с тобой попрощаться перед кончиной. Шоферу нашлось другое дело, а меня — за руль…

Сразу очутившись в кабине, старшина приказал Напалкову спешить. В машине он сидел неподвижный и молчаливый; лицо его с сильно запавшими за эту ночь щеками посерело…

Когда миновали синевой сверкнувшую струю знакомого родничка, старшина локтем толкнул Напалкова, указал на оголенную обочину холма, где темнела свежевзрытая земля, и спросил:

— Это там вы их?..

— Там похоронили. А кого — их, не всякого можно было узнать, товарищ старшина!

Ивану Токину было трудно открыть плотно сжатые губы, и он надолго замолчал.

* * *

Большая, почти огромная палатка натянута на высокие опоры. В ней до десятка железных кроватей больничного вида, три ширмы… Одна ширма — недалеко от входа в палатку. В ней помещены те немногие больные, каких завтра-послезавтра назначат на выписку. Другая ширма, раскладная, широкая, отгораживает собой почти треть всей палатки. За этой ширмой изредка раздается металлическое позвякивание — тихое, вкрадчивое. И снова нерушимая тишина. Быстро и бесшумно туда входят и оттуда выходят люди в белых халатах — в основном женщины.

Третья ширма стоит у противоположной от входа стороны. Она — небольшая, отгораживает маленький кусочек палатки. За этой ширмой есть выход. Его со вздохом называют двояко: «выход из жизни», «выход в неведомое».

За этой ширмой на узкой кровати умирает от тяжелой раны Митрофан Михайлович Щебуняев. Он умирает очень медленно. Сознание его не замутнено. Врачи сухо говорят, что так и должно быть. Против кровати, на уровне его взгляда, прорезано квадратное окно. Через него ему видны вершины ольхового леса. Ольхи раскачиваются, обнажая синие пятна неба.

Щебуняев говорит больше самому себе, чем вошедшему врачу:

— Ольховые вершины в движении. Ветер прилетел. А старшина Иван Токин не прилетел… Чего же его все нет? А он мне ох как нужен…