– Да, – сказал Юрка. – Надо бы.

Но мы еще посидели, глядя на то, как небо меняет свой цвет. У каждого в голове – свои насекомые, и этого уже не исправишь, это карты, которые выдала жизнь, и с которых придется делать ход, так или иначе.

Насмотрелись на небо, потом сели во взятый Антоном в прокате темно-синий «Фольксваген Пассат» и поехали в Москву.

Пока мы ехали, снег пошел – мягкий, пушистый. Как-то, не сговариваясь, поехали ко мне. Я не знал, каким образом все у нас сложится, а потому и с братьями расставаться не хотел.

Подумал, побудем еще вместе – не так оно часто и бывает. А как дальше, так этого вообще не узнать, все люди под Богом ходят.

Ну вот, потому и хорошо посидеть вместе.

Я имею в виду, семья – это источник кошмара, источник унылой бытовухи, но и источник тепла, которого порой больше нигде не найти, и ведь как-то это все умещается, совмещается.

Я вспомнил, что сегодня Крещенский Сочельник – последний день святок.

Согласно нашенским древним традициям ряженые снимут маски, потеряют в смелости черти, перестанут предсказывать будущее зеркала, и все вновь станет нормально – почти.

И назавтра, на Крещение, все обернется чистым, безупречно холодным и белым.

Мы зашли в квартиру, я махнул братьям, мол, идите на кухню, и тихонько пошел к Тоне.

Я хотел попросить ее сделать нам тех вкусных блинов – вроде бы Крещенским Сочельником принято есть блины, это мне почему-то вспомнилось.

Я слышал, как братья тихонько переговариваются на кухне, голоса слышал – но слова не разбирал. Хотелось, чтоб так было всегда, хорошее утро. Но я знал, что все это хрупче тонкого стеклышка, и скоро закончится. И единственная надежда в том, что закончится – но не навсегда. Повторится еще однажды.

Я сказал:

– Тонь, там такая ситуация вышла, это охренеть что такое.

Тоня, казалось, спала, накрывшись одеялом. Но я-то знал, что без меня она не может спать, может только быть мертвой. Я подумал, она обиделась, не хочет встречать.

Я сел рядом с ней, и вдруг ощутил тепло – живое, нежное, человечье тепло.

Тоня и была живой, сопела себе, и глаза двигались под веками. Я залюбовался на нее и уже ничего не стал говорить, не стал будить.

И думаю: вот правда, охренеть вышла вся ситуация. Все, что случилось с тех пор, как я вернулся домой после долгого-долгого путешествия – вышло очень-очень странным.

Думаю, может, это все приснилось мне. Говорю ж, не поверишь. Я б и сам себе не поверил.