— Так вы же большой уже, — сказал тоненьким голоском Женька, отступая на всякий случай за спину брата.

— Ну и что? — удивился Тихонов. — Большие тоже в хоккей играют!

— Так вы не с нашего двора, а подставных нельзя включать, — с сожалением отказался Борис.

— Ребята, дайте попить чего-нибудь, умираю от жары, — попросил Тихонов.

— Идемте на кухню, у нас там в холодильнике есть квас, — взял его за руку Женька.

Окно в кухне выходило на север, и здесь было почти прохладно. Холодный квас, пахнувший черным хлебом, имел вкус счастья. Тихонов присел на белую табуретку, положил руку на плечо Бориса.

— А вы возьмите в команду того дядю, который ходит к вашей соседке — тете Лизе.

— Да он, наверное, играть не умеет. Он, по-моему, как дядя Стеценко — моряк.

— Почему?

— Я у него на руке видел якорь нататуированный. А потом он в тенниске за газетой вниз выходил — у него вся грудь разрисована: парусник целый выколот. Ух, здорово! Только я его уже недели две не видел.

— Что, не приходит?

— Он болеет, — неожиданно сказал Женька.

Борька посмотрел на него удивленно:

— Почем ты знаешь?

Мучительно наливаясь краской, сгорая от собственной решительности, Женька сказал запальчиво:

— Да, болеет! Когда я ночью просыпаюсь и хожу пить, слышно через стенку, как он по кухне ходит: туда-сюда, туда-сюда. И сегодня ночью слышал.

— Э, дружок, может быть, это вовсе тетя Лиза ходит? — спросил Тихонов.

— Не-е, он тяжелый, паркет под ним так и скрипит.

— Какой же он тяжелый, когда он на меня похож? — пожал плечами Тихонов.

— Ха! Сказали тоже! Вы белобрысый, как мы с Борькой, а он черный, с черными глазами, и на голову вас больше!