— Нет, это рыцарь не моего романа. Хотя на киногероя он похож, амплуа первого любовника ему вполне по плечу. Нынешние торговые деятели из тех, кто нечист на руку, страшно хотят выглядеть респектабельными и положительными. И этот такой же. Высокий, с благородной легкой сединой, очки, конечно, массивные, костюм — тройка, галстук однотонный, боже упаси, никакой пестроты. Не пьет, не курит, регулярно играет в теннис с влиятельными особами нашего города, с ними же по пятницам посещает сауну, да не какую-нибудь зачуханную, а с видео и массажистами. О здоровье своем печется, словно оно национальное достояние. При случае может поговорить о современной литературе, процитировать по памяти Достоевского, вспомнить о своем близком знакомстве с актрисой, побывавшей у нас на гастролях. И, не сомневаюсь, ворует умело, квалифицированно, не сотнями, а тысячами. Мамочка моя у него в руках уже давно, она ведь только фигура для прикрытия, а всеми делами он ворочает. Вот и задумала мною откупиться. Мама хотела бы выбраться на волю, увы, — она вздохнула совсем по-старушечьи, горестно и протяжно. — В последние годы дед с мамой не виделся. Он был твердым человеком. И однажды сказал своему сыну, моему отцу: дело твое, а меня не неволь, твою жену я видеть не хочу. Из всей нашей семьи он под конец жизни своей общался только со мной.

Она хлопнула длинными ресницами, пристально всмотрелась в Алексея:

— Вот и скажи мне, друг и товарищ Алеша, как жить? Как он? — показала она в ту сторону, где находился кабинет генерала. — Или как они? — неопределенно кивнула куда-то в пространство. — Как, Алеша, жить?

Что он мог ответить? Что выбора нет, хотя и кажется, будто он есть, но это видимость — выбора не существует, одна из тропинок ведет в тупик. Или сказать: Гера, дорогая, все зависит только от твоей совести? Вот и Ирма все спрашивала в своих письмах у капитана Адабаша: как ей жить… Наверное, каждый человек не раз и не два задает себе этот вопрос, и горе тому, кто не может найти, отыскать на него самый правильный ответ.

— Только не думай, что я хочу разжалобить тебя: ах, бедненькая! — Гера снова обретала форму, голос больше не подрагивал, и вся она выпрямилась, собралась. — Этому типу я, конечно, к ужасу мамы, отказала. И мне было приятно, понимаешь, приятно видеть, как она запаниковала: «Но ведь у него в руках все дело, Герочка, ты же меня топишь!» Все дело у него в руках, слышишь, Алексей! А я плевать хотела на все их «дела»! — выкрикнула она звонко. — Мне ничего не надо!

Алексей невольно обвел взглядом комнату, в которой они сидели, — красиво здесь и уютно. И еще «Жигули» стоят во дворе…