— Я знаю.

Она закрыла глаза:

— Просто дай мне договорить, ладно?

Крест молча кивнул.

— Я выросла в богатом пригороде, там почти не было черных семей. В школе я была единственной чернокожей девочкой из трех сотен и при этом училась лучше всех. Я могла выбирать любой колледж — и выбрала Принстон.

Крест все знал, но говорить об этом не стал.

— В колледже я решила, что у меня плохая фигура. Не буду вдаваться в подробности: тут сыграла роль и недостаточная самооценка, и нервы, и многое другое. Так или иначе, есть я перестала. С утра до ночи делала приседания. Я потеряла шестьдесят фунтов и тем не менее продолжала ненавидеть толстуху, смотревшую на меня из зеркала.

Крест подошел поближе к Ванде. Ему хотелось взять ее за руку, но он сдержался. Кретин…

— Я довела себя до такого состояния, что попала в больницу. Повредила себе все, что можно: печень, сердце… Доктора до сих пор не могут определить, насколько все плохо. Дело едва не дошло до остановки сердца. Я все же выкарабкалась, но мне сказали, что я вряд ли когда-нибудь забеременею. А если и повезет, то выносить ребенка, скорее всего, не смогу.

— А что твой врач говорит сейчас?

— Она ничего не обещает. — Ванда подняла глаза. — Мне никогда не было так страшно.

У Креста дрогнуло сердце. Он так хотел сесть рядом и обнять ее! Но сдержался, хоть и ненавидел себя за это.

— Если это связано с риском для твоего здоровья…

— Это мой риск! — перебила Ванда.

Крест неловко улыбнулся:

— Феминизм возвращается?

— Когда я сказала, что мне страшно, то имела в виду не только свое здоровье.

Он это знал.

— Крест…

— Да?