— Не торопитесь. Дойдем и до этого.

— А где гарантия, что Райен согласится?

Сеймур бросает на меня быстрый взгляд.

— Извечный импульс, Майкл, — это жадность. Согласно информации Франка, рыба уже готова «клюнуть».

— Франк говорит «через месяц-два».

— А почему «через месяц-два»? Потому что Райен надеется к тому времени избавиться от Томаса и заключить сделку сам.

— Значит, он будет ждать.

— Но он же не знает, что речь идет об одном и том же клиенте и об одном и том же гешефте. Надо, чтоб у него сложилось впечатление, что это срочное дело, неожиданная возможность провернуть быстрое и прибыльное дельце.

— Не вижу никакой гарантии, что он ухватился за это дело.

— Гарантии в самом деле нет. Но, прежде чем решить, взяться за это дело или нет, он проведет проверку, а это вынудит его встретиться с вами. Не забывайте, что для вас важнее встреча, чем соглашение. От гешефта не отказываются без веских причин, особенно когда его предлагает ваш помощник по службе.

— Возможно, вы правы.

— Что ж, в таком случае мы можем перейти к деталям.

Когда наконец все обсуждено и уточнено до мельчайших подробностей, на улице уже темно, мы сидим в полутьме. Только маленькая настольная лампа на буфете излучает бледно-синий свет. В большом окне на фоне темно-фиолетового ночного неба четко вырисовывается кафедральный собор, освещенный прожекторами. Американец замер около окна; кажется, он разглядывает собор, ибо внезапно спрашивает:

— Что вам напоминает эта громадина?

— Корабль.

— Вы не оригинальны. Он и построен так, чтобы напоминать корабль.

— Так почему он должен напоминать мне что-то иное?

— Кое-кто видит в нем окаменевший порыв. Извечный порыв человека подняться над собой.

— Может, и так. Я не очень в этом разбираюсь. Во всяком случае, сооружено крепко. Если он столько выстоял…

— Да, словно огромный зуб, что прогнил с течением времени и его непрестанно укрепляют — пломбируют. Непрестанно! И в этом также порыв, только напрасный, ибо невозможно избежать разрушительной силы времени. — Он на минуту умолкает, потом продолжает дальше, будто говоря сам себе: — Все гниет, распадается, превращается в пепел и пыль…