— Почему так?

— Вы же прекрасно знаете почему, — ответил Аджия, — и не надо играть в эдакую незаинтересованную рассеянность, господин майор.

— Я не понимаю, почему ваша компрометация будет выгодна «товарищам»...

— Потому что вы научили нас крепко верить друг другу. Потому что вы научили нас держаться друг друга. Потому что вы заставили нас пройти должную школу в ваших тюрьмах, и мы друг друга не продаем ни за чашку кофе, ни за добавочную пайку баланды. А вот когда и если мы начнем продавать друг друга, когда и если мы перестанем друг другу верить, вот тогда можете три дня не выходить на работу и праздновать победу. Словом, членом «национал-коммунистической партии Хорватии» я не стану, господин майор.

— Не станете, — повторил Ковалич. — А название для новой партии придумали весьма любопытное, Аджия. Спасибо за идею. Такая идея стоит еще одной чашки кофе. Не откажетесь?

— Ни в коем случае.

— В камере очень сыро?

— Да, признаться. Это не Адриатика.

— Как раз Адриатика ночью — самое что ни на есть сырое место в Хорватии.

— Насколько я знаком с геополитической доктриной Муссолини и Гитлера, Адриатическое побережье останется хорватским до тех лишь пор, пока существует Югославия.

— Что за чепуха! Хорватия не может жить без выхода к морю, и это отлично понимают в Риме и Берлине.

— Ну-ну...

— А про сырость в камере я не зря спросил, Аджия. Я спросил об этом корыстно.

— Так и я вам небескорыстно ответил.

— Видите ли, в чем дело, — словно бы не слыша последних его слов, продолжал Ковалич, — вместе с вашей группой арестован Август Цесарец. Я не хочу делить лавровые венки, но из всех вас, из интеллектуальной головки партии, он все-таки самый талантливый. Вы согласны?

— Бесспорно.

— Он, Назор и Крлежа — самые блестящие литераторы нашей родины, не так ли?

— Именно так. Надо надеяться, что вы, такой гуманный полицейский, посадите Цесарца в сносную камеру.

— Я хочу, чтобы он вообще вышел из тюрьмы.