— Что значит — высоко взлетел?

— Сплетни вам не стану пересказывать, сами спросите у матери. А соседи видят — на новенькой «вольво» приезжает, машина — ахнешь! Ну, и делают выводы, пошли разговоры.

— Придется тебе, Виктор, — попросил Грай, — нарушить закон о неприкосновенности частной собственности и разбудить хозяев.

Я намочил ладони о траву и мокрыми руками протер лицо, чтобы совсем проснуться. Забор мне по грудь, рейки остро отточены, как бы не поскользнуться да не оставить кусок вполне приличного костюма в мелкую клеточку. Как учили в армии, несколько шагов разбег, прыгнул, как на штурмовой полосе, и я уже на той стороне, в чужом саду.

Можно подумать, хозяйка именно этого и ждала. Тотчас открылась дверь, и немолодая женщина в длинном платье и шерстяной кофте, накинутой на плечи, вышла на крыльцо.

— Вы ко мне, молодой человек?

— К вам, Мария Михайловна… Мы… хотели бы поговорить.

— Я сначала подумала, спять хотят что-то продать. Вчера свежую рыбу предлагали, торф на тележке привозили, картошку на мотоцикле, кур ворованных — назойливой становится торговля. Опять, думаю, доморощенные купцы ни свет, ни заря на участок ломятся.

Хозяйка подошла к воротам, небольшим ключиком огкрыла замок. Внимательно посмотрела в лило мне, Граю, Рублевой.

— Вижу, у вас плохие новости.

— С чего вы взяли, Мария Михайловна? — спросила Рублева.

— У сердца матери нервы оголены… Всю ночь не сплю. Большую беду чувствую.

Я никогда не видел эту женщину, но был уверен, она за ночь постарела, у нее изменилась походка, движения стали неуверенными. Она разговаривала с нами и в то же время находилась далеке отсюда, даже в другом измерении.

— Проходите в дом, — пригласила хозяйка. — Зачем нам разговаривать на улице.

Комната, в которую она нас ввела, была чистой, уютной гостиной. Ничего особенного в обстановке, кроме висящего на стене японского телевизора, плоского, как доска.

— Всю ночь кипячу и пью кофе, — сказала Мария Михайловна, достала из буфета маленькие чашечки и налила нам из кофейника дымящийся напиток.

Женщина держалась сурово, отстраненно, казалось — ничто земное ее сейчас коснуться не может, она стояла на пороге вечности. У меня в груди стало холодно — ведь нам надо ее спешно «потрошить», выспрашивать, выведывать… Язык не поворачивался начать разговор, и Грай, по видимому, чувствовал то же самое. Наконец, она не выдержала:

— Вы — вестники беды. Чувствую, что-то с моими детьми. Говорите, кто из них? — и посмотрела прямо в глаза Граю.

— Геннадий ваш младший сын? — спросил Грай осторожно.

Она сжала руки на груди: