— Мэтр Делтёй, поверенный.

Голос, голос, описанный Бертоном, голос с южным акцентом!

— А вот моя клиентка и друг — госпожа Бертон. Мне как раз нужно ваше свидетельство, господа. Это именно тот пакет, который вы видели и который я взял полчаса назад в Зоологическом саду?.. Он нетронутый. Проверьте!

Он повернулся к Шармону.

— Уже дважды, мсье комиссар, моя клиентка, госпожа Мари–Клод Бертон, сообщала в полицейский комиссариат по месту жительства, что муж пытался ее убить. Всерьез ее не восприняли, так как выдвинутые ею обвинения выглядели такими легковесными!.. Тогда я придумал одну маленькую военную хитрость…

Продолжая разговаривать, он разорвал полоски клейкой ленты и открыл пакет.

— Или я осел, или господин Бертон ухватился за этот шанс… Посмотрите!

Газеты и журналы рассыпались по письменному столу комиссара.

Бюст Бетховена

Бюст Бетховена

— Дорогой мой Дюваллон, вот уже двадцать лет, как вы у нас проработали во всех наших отделах. И вы отказываетесь от своего «маршальского жезла»?.. Сент–Этьен — это не маленький филиальчик!.. Ей–богу, подумайте.

— Мне хорошо здесь, мсье директор. Так что зачем менять?.. Мой мальчик готовится к защите по политическим наукам.

— Я знаю… блестящая тема…

— Господи, жена моя — такая же, как и я. Понимаете, мсье директор, мы мало куда выходим… Не так уж стремимся блистать… Спокойная жизнь… наш телевизор… в воскресенье что–нибудь еще… Так вот, мы счастливы.

— Вы не правы, дорогой мой Дюваллон. Надо быть более честолюбивым. И потом… Вы нам все же позволите поздравить вас по–своему с Рождеством… Мы умеем оценить оказанные нам услуги. Но если, если… Вы слишком скромны… Даем вам время на обдумывание.

Дюваллон сунул конверт в свой карман и вышел сильно взволнованный. Переодеваясь в своем маленьком кабинете в полуподвале, аккуратно складывая свои брюки в полоску и заботливо развешивая пиджак, он с пылающими ушами прокручивал предложение дирекции. У него не было никакого желания пересматривать свое решение, но покой он потерял. Он чувствовал, что в некотором смысле его приперли к стене и требовали от него доказать свое право на жизнь.

Думать он не умел. В спорах сразу же терял почву из–под ног. Как им объяснить? Сказать, что он любит покой?.. Слова и те предали его… Может, дело в привычках? Здесь тем более все обстояло не так просто, уходило корнями глубоко в прошлое, и вспоминать было больно… Еще совсем маленьким он мечтал стать деревом. Во дворе фермы рос огромный дуб. Рассказывали, что ему по меньшей мере три века. Он завидовал этому дубу, который не менялся, для себя самого составляя целый мир. Но разве можно сказать об этом какому–нибудь директору, объяснить ему, что имеет значение лишь то, чтобы каждый день походил на предыдущий, и что монотонность и есть жизнь, даже основа реальности?..