Опустившись возле незнакомца, я ощущал его лихорадочную агонию, надежда оставила меня, тело мое сводило судорогой, потому что я не смел пошевелиться из опасения лишить его братской поддержки, помогавшей ему бороться со смертью, а сам считал минуты, отделявшие меня от пытки. Неясные мысли лениво сменяли одна другую. Если бы не было Эвелины, если бы я не приехал в Клермон-Ферран, если бы не встретился ни с Армандой, ни с Плео, если бы не наткнулся на того английского летчика, если бы… если бы… Перебирая все свои несчастья, я порою впадал в забытье. И вдруг вспоминал, где я нахожусь. И тогда обливался холодным потом, спина моя липла к стене.

Я пытался представить себе свою смерть. Потом без всякого перехода решал вдруг, что если избегну ее, — хотя на это не было ни малейшей надежды, — то переменю профессию. Никакого учительства, никакой латинской грамматики. И тут на память мне внезапно стали приходить сложнейшие ее правила. Должно быть, временами я немного бредил. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Быть может, наши тюремщики спали? А может, ушли? Я слишком устал, чтобы попробовать проверить это. К тому же я был прикован к своему бедняге соседу, который, недвижно лежа бок о бок со мной, смахивал на мертвеца. Какой тут побег!

Вдруг зазвонил телефон. Я опустил раненого — тот глухо застонал — и подался вперед, пытаясь разобрать слова. Голоса я не узнал, хотя явственно слышал его.

— Да, это я… Они уехали вчера вечером… Фургон должны пригнать к пяти часам… Нет, судья не заговорил… Другой… сами увидите… Не исключена вероятность, что это он убил Плео… Храним его для вас… Нет, его пока не тронули… Как только вернется фургон, доставим вам обоих… Нет, ничего особенного… О! Нас будет трое. Бояться нечего… Хорошо. Пока!

Мужчина повесил трубку и шумно зевнул. Было без десяти пять. Оставалось еще десять минут смертельной тревоги и ожидания. Несчастный рядом со мной упал на бок и тихонько стонал. Я приподнял его, пытаясь найти для него менее болезненное положение, но из-за наручников это было нелегко. Он, должно быть, очень страдал. Губы его шевелились.

— Пить!

Мне тоже хотелось пить. За стакан воды я отдал бы что угодно. Рукавом плаща я осторожно провел по изуродованному лицу, чтобы хоть немного снять застывшую маску крови, которая все еще немного сочилась. Смотревший на меня глаз закрылся и открылся несколько раз в знак признательности.

— Меня зовут Марк Прадье, — прошептал я.

Так, плечом к плечу… но нет! Не хочу взывать к твоей жалости. Лучше подведу итоги. В пять часов за нами пришли и, не слишком церемонясь — одного волоком, другого пинками, — бросили в фургон. Вокруг все еще было темно… Остальное принадлежит Истории. О партизанском налете рассказывалось не раз. Партизаны перехватили фургон на развилке дорог. Я услыхал первые выстрелы. Помню, машину занесло и она врезалась в какую-то стену. Посыпались стекла, раздались крики, потом автоматная очередь: меня ранило в руку, задело грудь — это были мои последние воспоминания. В себя я пришел много времени спустя на ферме, где меня оперировал совсем юный, но весь заросший бородой мальчик, говоривший кому-то, кого я не видел: