Вслед за ним я подошла к самому краю. Далеко внизу виднелись черные камни, они торчали из-под гладкой поверхности воды, словно острые зубы, готовые разорвать того, кто на них упадет.

Том встал между мной и лесом, и я повернулась к нему лицом, оказавшись спиной к пропасти. Он посмотрел мне в глаза и схватил за оба запястья.

– Наклонись назад, – сказал он.

Я медленно покачала головой, может, даже посмеялась над его абсурдным предложением.

– Давай же! – продолжал Том. – Я тебя держу.

Я крепко ухватилась за его запястья и стала медленно прогибаться назад. Сначала несмело, а потом позволила ему удерживать мое тело на весу. Он вцепился в меня сильнее, и я ощутила жжение в запястьях и ладонях.

Моя жизнь была в его руках.

В груди смешались страх и ощущение какого-то странного триумфа.

А еще – возбуждение и ожидание того, что должно было произойти.

Я посмотрела в небо, запрокинув голову назад, так что смогла разглядеть линию горизонта над морем. Мои волосы трепетали на ветру, над самой пропастью.

Это было красиво.

И еще это было начало конца – мне кажется, я знала это уже тогда.

37

37

Мы провели вместе почти все лето – Том и я. Купались, занимались сексом на скалах. На катере его родителей плавали на шхеры в окрестностях Королевского Мыса, курили там, а потом отсыпались в каюте. Так постепенно мы узнавали друг друга.

Том был хитер.

Из положительного – он был умным, трудолюбивым, симпатичным. Как мне кажется, и успешным тоже. Или, по крайней мере, должен был таким стать, потому что это происходит со всеми студентами Хандельс.

Что же в минусе?

Он чертовски много думал. Ничего не могло быть для него просто так. Родители больше любили его старших сестер (по его словам), преподавателям он не нравился (так он считал), на работе вокруг него были одни идиоты (по его ощущениям). Том знал себе цену, но все равно постоянно подвергал сомнению собственные способности. Подозревал, что лучший друг (Казимир) втайне презирает его, что он недостаточно хорош для семейства де Вег – что было, конечно, полной чушью. Они любили Тома, как собственного ребенка.

– Я знаю, что ты бросишь меня, – из раза в раз повторял он с мукой на лице. Его темные глаза тогда становились огромными, умоляющими, прямо-таки коровьими.