С лица Аристова не сходила улыбка.

– Ничего сложного – отозвался он – Только то, что вы и так умеете – убедить представителей всех стран в необходимости и полезности чипа. Я предоставлю вам необходимые материалы и, после согласия, мы вновь с вами встретимся и обсудим процедуры массовой разработки, а затем и внедрения, распространения вакцины.

– А если будут несогласные? А они будут, могу это гарантировать – попытался возразить Бенаюн, но его сознание уже рисовало ему две перспективы: спасительная вакцина и спасенные жизни или то, что ему было продемонстрированно перед встречей – толпы отчаявшихся зараженных, умирающих в полном беспамятстве. Это было ужасно и стоило того, чтобы согласиться на что угодно. Бенаюн не хотел прослыть в истории автором геноцида, но его сущность твердила, что и пешкой тщеславия Аристова тоже быть не надо. Этому странному доктору он не особенно верил – тщеславный, эгоистичный фанатик, которого, по-хорошему, и близко нельзя подпускать к вирусологии. С другой стороны, нельзя было и не отметить того факта, что в плане разработки вакцины он продвинулся гораздо дальше, чем другие ученые всего мира. Если бы все переиграть в свою пользу, и как-то избавиться от самого Аристова…

Доктор, возвращаясь к столу с компьютером, остановился и повернулся. Он словно бы прочитал мысли Бенаюна. По крайней мере Директору ВОЗ так очень показалось.

– Я понимаю, что вы не склонны доверять мне с первого слова – таинственно сказал Аристов – позвольте же мне показать вам нечто, что совершенно убедит вас в моих самых искренних намерениях.

На лице доктора заиграла кроткая глумливая улыбка.

* * *

Ночная тишина накрыла индейскую деревню. Люди окончили заниматься своими делами, укладывались спать, гасили свет в домах. Эта картина создавала волшебную иллюзию полной гармонии и какого-то невообразимого блаженства. Удивительно как в этом спокойствии находилось место боли и несправедливости. Алин Авонамйелус отмахнулась от невовремя нахлынувших на неё экзистенциональных размышлений. Как бы там ни было, она уже давно освободилась от прельщения кажущейся красоте и тяги к пафосу. Жизнь её не может быть идеальной, она никогда не была такой, поэтому сами рассуждения об этом казались Алин преступлением против собственных идеалов. И всё же этот монах что-то видел в ней больше, чем она сама хотела видеть. Почему он так смотрел на неё. Чего ждал?

Балконная дверь за её спиной открылась. Брат встал рядом с ней. Его вид был дружелюбным и бодрым, что непосредственно указывало не только на лояльность к сестре, но и на то, что он с радостью осознал вновь открывшиеся накануне сведения об Алин, чему сама Алин совсем не обрадовалась.