— Детский дом, — шепчет она. — Ты там был…

Мужчина печально улыбается ей.

— Все-таки помнишь меня! Вынужден признать, что когда ты не узнала меня на прошлой неделе, я был очень расстроен. Потому что я-то хорошо тебя помню, Джесс. — Он смотрит на перочинный ножик, выдвигает одно из лезвий из рукоятки. Свет сияет на серебре, пляшет на острой кромке.

— Но ведь уже больше двадцати лет прошло? — запинается она.

— Тебе было пять. А мне двенадцать, — говорит он. — Ты была такая испуганная, растерянная… Я слышал, как они говорят о тебе. Как говорят, что тебя пришлось забрать от родителей. Что твоя мама плакала, когда тебя увозили.

— Я этого не помню.

Джесс неотрывно смотрит на него. Впервые сознает, что манера вести себя у него довольно странная — он тих, сдержан, плечи опущены. Это не то поведение, которого она ожидала. Человек из полицейского профиля, которого описывал Гриффин, представлял собой торжествующего убийцу-садиста, готового и страстно желающего убивать. Сидящий же перед ней мужчина казался совершенно уничтоженным. Таким же побежденным, какой чувствовала себя она сама, пусть даже это именно она из них двоих была привязана к стулу.

— Ты там пробыла всего месяц, — тихо продолжает он. — Но я понял, что ты особенная. Ты мне сама показывала.

— И что же я делала? — шепчет Джесс.

— Держала руку над огнем. Я видел, как твоя кожа чернеет и сморщивается. Видел, как образуются волдыри. Но ты и глазом не моргнула. Ты смотрела на это и улыбалась. — Он тянется к ней рукой. На ладони у него шрам, стянутый тонкой перепонкой гладкой багровой кожи. — Ты предложила мне самому попробовать. Я держал так долго, сколько смог. Это было мучительно. Но под конец я не выдержал боль. А ты только смеялась надо мной.

Джесс качает головой:

— Прости, тогда я не понимала. Не сознавала, какой во мне изъян.

Его глаза удивленно расширяются.

— Изъян? Нет в тебе никаких изъянов! — Мужчина хмурится, на лбу у него собираются морщины, под челюстью ходят желваки. — У тебя есть то, чего нет ни у кого из нас, — продолжает он, и теперь его голос звучит громче. — Нечто совершенно уникальное. Я понял это тогда. Особенно когда твои родители приехали тебя забирать.

Он вдруг разражается смехом, слегка истерическим.

— Они приехали за тобой, Джесс! Никого родители из этого места так ни разу и не забрали! Никого!

Джесс видит, как его лицо мрачнеет. Быстрым движением мужчина хватает ее за руку, переворачивает, плоско удерживает ее ладонь, заносит перочинный нож — и втыкает его прямо в середину ладони.

Джесс чувствует, как тот проходит сквозь плоть, задевая кости, рвет сухожилия. Втыкается в деревянный подлокотник кресла, и она видит, как из-под лезвия начинает струиться теплая кровь. Вскрикивает от испуга.