улицу, остановились не в далеке, от курилки. Дима показал на молодого человека, стоявшего

спиной в пол оборота, и шепнул мне на ухо: «Подойдём, пообщаемся!» Высокий,

худощавый, мужчина примерно 30-ти лет. Смуглое, скуластое, прыщавое лицо, чёрные

волосы. Смотрит куда-то вдаль. Сигарета нервно вздрагивает в руках. Он затягивается и на

мгновение забывает, что курит. Озабоченный мыслями, нас не замечает. Только после

обращения, бросает злобный взгляд в нашу сторону:

– Андрюха! Привет! – улыбаясь, здоровается завхоз карантина. В его лице выражается

радушие и доброта. Только глаза наполнены какой-то грустью.

– А! Димон! Здорово! Что гуляешь? – прищурив глаза, холодным взглядом, зло и

недружелюбно, отвечает, не обращая на меня никакого внимания. Смотрит на своего

собеседника, как на жертву, которую придётся растерзать. Но ему что-то мешает. Стоя рядом

с ними, я, не вникая в смысл разговора, обращаю внимание на интонации звуков, на

произношение, которые режут слух. Совершенно не схожие собеседники, ни внешне, ни по

разговору. Как-то не укладывается в голове, что эти двое, находятся в одной колонии и

понимают друг друга. Дима говорит чётко, приятный баритон завораживает и успокаивает.

От него льются мелодичные звуки. Андрюха издаёт тенором обрывочные фразы, смазанные

слова, съеденные окончания. Каждый звук, как выстрел из винтовки: хлёстко, оскорбительно,

ничего определённого.

– Да так, ходим, смотрим! – вдруг отвечает завхоз, на вопрос, подстраиваясь под него.

Это Андрюхе, явно не нравится, у него начинает дёргаться левая щека. Сначала