Где-то неподалеку в полях селянин звал лошадей, в соседней лощине слышались людские голоса; но вот Алверик ступил под сень сумеречного крепостного вала, и тотчас же все эти звуки угасли, превратились в слабый, неразборчивый гул, доносившийся словно бы издалека; несколько шагов – и юноша оказался по другую сторону, и ни шороха более не доносилось от ведомых нам полей. Поля, через которые он пришел, внезапно закончились; ни следа не осталось от их изгородей, сияющих свежей зеленью; юноша оглянулся – граница темнела позади туманною завесой; он осмотрелся – все вокруг казалось незнакомым; вместо красоты мая взору Алверика открывались чудеса и великолепие Эльфландии.

Величественные бледно-голубые горы торжественно застыли, переливаясь и мерцая в золотистом мареве, что словно бы изливалось, пульсируя, с вершин, и струилось по склонам золотыми ветрами. А ниже черты гор, еще очень далеко, Алверик различил вознесенные к небесам серебряные шпили дворца, о котором говорится только в песнях. Юноша стоял на равнине, странные цветы цвели вокруг, а деревья очертаниями напоминали невиданных чудовищ. Не теряя ни минуты, Алверик направился к серебряным шпилям.

Тем, кто благоразумно не позволял воображению своему выходить за пределы ведомых нам полей, нелегко мне рассказать о земле, в которую пришел Алверик, так чтобы они мысленно увидели перед собою эту равнину: тут и там на равнине росли деревья, вдалеке темнел лес, из самых глубин леса вознес свои сверкающие шпили дворец Эльфландии, а выше шпилей и далее поднималась безмятежная гряда гор, вершины которых сохраняют неизменными свои краски в любом видимом нам свете. Вот потому-то воображение наше и уносится вдаль, и, если по моей вине читатель не сумел представить себе горные вершины Эльфландии, лучше бы фантазиям моим оставаться в полях, нам ведомых. Узнайте же, что краски Эльфландии более ярки, нежели в ведомых нам полях, и в самом воздухе дрожит и мерцает свечение столь глубокое, что все, на что ни падает взгляд, отчасти напоминает отражение в воде трав и деревьев июня. А тот цвет Эльфландии, о котором мне рассказать не под силу, еще может быть описан, ибо и у нас встречаются его оттенки: глубокая синева летней ночи в тот самый миг, когда сумерки уже угасли, бледно-голубые лучи Венеры, озаряющие вечер, глубины озер в полумраке: все это – оттенки того самого цвета. И как наши подсолнухи старательно поворачивают головки к солнцу, так некий праотец рододендронов, должно быть, чуть оборотился в сторону Эльфландии, так что отблеск великолепия этого края жив в рододендронах по сей день. И, превыше прочих, взорам художников наших не раз являлись ускользающие картины Волшебной Страны, так что порою с полотен их на нас нисходят чары, слишком дивные для привычных нам полей; это воспоминания о давно промелькнувших видениях бледно-голубых гор нахлынули на живописцев, пока сидели они за мольбертом, рисуя ведомые нам поля.