Когда солнце опускалось за горизонт, Орион обычно замирал у изгороди, что подходила к самой границе сумерек. Собаки жались одна к другой под плетнем, Орион же не спускал с них глаз, чтобы ни одна не посмела двинуться с места. Лесные голуби и щебечущие скворцы возвращались в гнезда, в кроны деревьев ведомых нам полей. И вот раздавались переливы эльфийских рогов: звонкая и серебристая, волшебная музыка дрожала в морозном воздухе, и, словно в калейдоскопе, мгновенно менялись оттенки облаков; именно тогда, в угасающем свете, когда темнели краски, Орион поджидал, чтобы неясный белый силуэт выступил из сумеречной завесы. И в тот вечер, едва охотник успокоил собак рукою, едва поблекли наши поля, за туманный предел осторожно скользнул статный белый единорог, все еще пережевывая лилии, что в ведомых нам полях не цветут. Ослепительно-белый, он ступил вперед, совершенно неслышно отошел на четыре или пять ярдов в ведомые нам поля и замер неподвижно, словно лунный свет, напряженно прислушиваясь. Орион не шевелился, и собаки его молчали, – может быть, покорные власти Ориона, а может быть, псы и без того были достаточно мудры. И через пять минут единорог шагнул вперед и принялся объедать высокую и сладкую земную траву. А едва зверь тронулся с места, из-за густо-синей сумеречной завесы появились и другие; и вот уже на поле паслось целых пять единорогов, Но Орион по-прежнему удерживал собак и выжидал.

Мало-помалу расстояние между единорогами и границей все увеличивалось, ибо густые и сочные земные травы, что пощипывали эти пятеро в вечернем безмолвии, манили зверей все дальше и дальше в поля. Если вдруг раздавался собачий лай или кричал запоздалый петух, единороги, все как один, тотчас же настораживали уши и замирали, недоверчиво оглядываясь, ибо всего опасались они в полях людей и не осмеливались отойти далеко от границы.

Но наконец тот, что прошел сквозь сумерки первым, настолько удалился от родных колдовских пределов, что Ориону удалось зайти между ним и границей, собаки же следовали по пятам за хозяином. А тогда – если бы для Ориона охота была только пустою забавой, если бы травил он зверя из минутного каприза, а не во имя той глубокой любви к охотничьему искусству, что только охотникам ведома, – тогда потерпел бы он неудачу; ибо псы Ориона бросились бы на ближайших единорогов, те в мгновение ока метнулись бы через границу и исчезли, а если бы гончие последовали за добычей, то и они бы не вернулись в поля людей и труды целого дня пропали бы втуне. Однако Орион натравил псов своих на того, что пасся далее прочих, и бдительно следил, чтобы ни одна гончая не погналась за другими; одна попыталась, но Орион держал наготове хлыст. Так охотник отрезал намеченную жертву от ее дома, и гончие Ориона во второй раз в своей жизни с громким лаем бросились в погоню за единорогом.