Сообщения из Германии отодвинули на второй план все другие события — даже дальневосточные, столько лет державшие всех в напряжении. Старик требовал в любое время суток передавать ему шифровки из Берлина. Один за другим уезжали туда товарищи.

А в столовой, в Наташиной приемной, на утренних политинформациях — как в любом другом учреждении, как по всей стране — не прекращались споры, словесные схватки. Здесь, в правлении, знали об истинном положении дел в Германии лучше, чем где–либо. Но все равно не могли ответить: кто кого? Тревожные вести сменяли одна другую. Гитлер распустил рейхстаг и назначил новые выборы. Коммунистическая партия призвала рабочих к всеобщей забастовке и созданию народного фронта. Правые лидеры социал–демократов и профсоюзов ответили отказом. Гитлер объявил черный террор против компартии, запретил собрания и демонстрации рабочих. И, наконец, 27 февраля вечером запылал рейхстаг. За неделю до новых выборов, которые должны были, по расчетам нацистов, передать им всю полноту власти…

Из–за двери звучала музыка. На мгновение она смолкла. Зашипела игла. Потом запела скрипка. «Концерт Вивальди, — узнала Наташа. — Я привезла…»

Вошел начальник шифровальной службы.

— Павел Иванович у себя?

Старик требовал, чтобы все донесения немедленно показывали ему. Но сейчас Наташа медлила. Не хотелось обрывать мелодию. Не хотелось прерывать его отдых… Наташа сердито бросила:

— У себя!

Начальник шифровальной службы открыл дверь кабинета.

Павел Иванович не сидел, откинувшись в кресле и прикрыв ладонью глаза, он расхаживал по комнате вдоль шкафов, обхватив пятерней подбородок и поскрипывая пальцами по отросшей к ночи щетине. Она заметила на столе пустой графин. Значит, опять ему нездоровится. Каждое утро Наташа наливала ему в графин свежую воду. В книжном шкафу на полке стояла целая батарея лекарств. Старик не хотел, чтобы его товарищи знали, что их начальник нездоров. А старые раны ныли. И сказывался плохо залеченный туберкулез. К вечеру начинала болеть голова. Казачья пуля так и сидела в теменной кости… Наташа узнавала, как он себя чувствует, по этому графину — сколько из него отпито воды — и по его глазам. Когда ему было совсем плохо, глаза белели. Точно так же, как когда он был сердит. Сослуживцы так и спрашивали у секретаря: «Какие у Старика глаза?» И она отвечала: «Голубые. Иди» — или: «Белые. Лучше не суйся». Но держался он и в радости и в гневе одинаково: никогда не повышал голоса.

Старик остановил проигрыватель.

— Что у тебя?

Взял донесение, вслух прочитал:

— «Выезжаю. Буду второго. Рихард». Хорошо. Он вызвал Наташу.