— Неужели? И как же выглядел дьявол, профессор Фентон?

— Знаешь, — ответил он, — никак не могу вспомнить. Казалось, он все время меняет облик. Свет был тусклый, он сидел вон в том кресле, а мое проклятое зрение…

Мэри склонилась вперед. В более молодые годы Фентон назвал бы ее глаза дымчатыми: их цвет казался то серым, то почти черным.

— И вы действительно продали вашу душу, профессор Фентон?

— Ну, вообще-то, нет. — Его сухая усмешка была почти неслышной. — Во-первых, я не вполне убежден в реальности дьявола. Это мог быть кто-то из моих друзей, обладающий актерским дарованием и склонностью к мистификациям, — например, Паркинсон из колледжа Кайуса[3]. Во-вторых…

— Во-вторых? — подсказала Мэри.

— За исключением, возможно, доктора Фауста, — промолвил Фентон, — дьяволу всегда удавалось слишком легко заключать сделки.

— Что вы имеете в виду?

— Вопреки популярной пословице, дьявол — не джентльмен. Его жертвы — обычно простофили, с которыми он играет краплеными картами. С умным человеком ему еще не приходилось сталкиваться. Если бы дьявол заключил сделку со мной, то угодил бы в ловушку, а я положил бы его на обе лопатки.

Профессор улыбнулся, давая Мэри понять, чтобы она не принимала его чересчур всерьез. После этого сцена в гостиной стала еще сильнее походить на сон, что, возможно, просто казалось полуодурманенному лекарством человеку, лежащему в комнате наверху, в старинной кровати с задернутым пологом.

Фентону на миг почудилось, что Мэри держит в руке не обычный стакан, а серебряный кубок, на полированной поверхности которого играет свет. Отражаемый свет по всем статьям должен быть холодным, но он сверкал, словно обжигая жаром.

Действительно ли в углу что-то шевельнулось, как будто там прячется какой-то визитер?

Нет-нет, это всего лишь иллюзия! И Мэри держит самый обыкновенный стакан.

— Какой же дар вы попросили у дьявола? — спросила она. — Чтобы вы смогли вновь стать молодым, как Фауст?

— Нет, такое меня не интересует.

Это было не вполне правдой, так как Фентон постоянно уверял себя, что он молод, как прежде.

— Значит, дело в том, что… что глупые люди называют вашей навязчивой идеей?

— В известной степени, да. Я попросил, чтобы меня перенесли назад сквозь века — в ту определенную дату в третьей четверти семнадцатого столетия.

— О, вы сможете с этим справиться! — прошептала Мэри.

Фентон часто хотел, чтобы она не сидела напротив, глядя на него серьезными внимательными глазами. Он не мог понять, что Мэри находит интересного в беседах со старым занудой вроде него.