Слишком поздно.

Оставалось только одно: выйти и сознаться. Принять наказание. Может, они его и поймут. Поймут, но не простят.

Никогда.

Никто его не простит. Прощение предполагает не только признание, но и раскаяние, а его он по-прежнему не испытывал.

Он делал то, что должен был.

Пока мог.

Но теперь все кончено.

— Многое указывает на то, что на этот раз мы попали в точку.

Торкель собрал всех и теперь тихо, почти шепотом, проводил инструктаж:

— Мы знаем, что он имеет доступ к оружию, так что проявляйте максимальную осторожность. Держитесь ближе к стенам. Ванья, возьми заднюю сторону.

Все согласно кивнули. Ванья, слегка пригнувшись, удалилась за дом, доставая по пути пистолет.

— Урсула, обойди дом и стой сбоку на случай, если он воспользуется окном и попытается бежать через соседний участок. Себастиан, ты держись на заднем плане.

Себастиан с легким сердцем подчинился. Эта часть полицейской работы его ничуть не интересовала. Он знал, что остальные ждали этого с того момента, как услышали об исчезновении шестнадцатилетнего парня по имени Рогер Эрикссон, а ему само задержание преступника ничего не давало.

Для него действительно всем являлся путь к цели, сама же цель — ничем.

— А мы с тобой пойдем звонить в дверь. Я хочу, чтобы ты держал оружие наготове, но стоял сбоку, опустив пистолет. Нам нельзя его спугнуть. Понятно? — обратился Торкель к Харальдссону.

Тот кивнул. Адреналин забурлил. Это уже всерьез, по-настоящему. Он сможет участвовать в том, о чем когда-то мечтал и на что потом даже не смел надеяться. Он будет ловить убийцу Рогера Эрикссона. Пусть не один, но все-таки.

Он здесь, он участвует. У Харальдссона зашумело в ушах, когда он, вытащив свой «вальтер», стал вместе с Торкелем приближаться к входной двери дома.

Пройдя всего несколько шагов, они увидели, что ручка двери медленно опускается вниз. Торкель молниеносно выхватил пистолет и направил его на дверь. Харальдссон, поспешно взглянув на Торкеля, понял, что приказ держать оружие опущенным больше не действует, и тоже поднял пистолет. Дверь медленно открылась.

— Я выхожу, — донесся из дома мужской голос.