Тихо позвякивая удилами, мерно шагали друг за другом верблюды. Качался в такт их шагам над заснеженными вершинами близкого хребта перевернутый серп полумесяца. Таинственно мерцали на аспидно-черном южном небе крупные звезды. Неслись издалека плач и вой шакалов. Шуршала под натруженными мохнатыми ногами верблюдов бесконечная горная тропа, и старый погонщик, раскачиваясь у верблюжьего горба, пел такую же бесконечную, как дорога, жалостливую песню, кидая время от времени сонный взгляд на притороченные к лохматому верблюжьему боку носилки, к которым был привязан забинтованный с головы до пят человек. Иногда старику-погонщику казалось, что человек уже не дышит, но потом он замечал поблескивающие в прорезях бинтов, устремленные к звездному небу глаза и успокаивался.

– Мутталиб-ака, когда же Пешавар? – раздался голос погонщика верблюда, который шествовал позади.

– На повороте – карагач, – прервал пение старик. – От него до города ровно два перехода.

– Завтра я наконец-то увижу новорожденного сына! – радостно воскликнул вооруженный молодой парень, качающийся на соседнем верблюде.

– Если на то будет воля Аллаха! – вздохнул старик и снова завел свою бесконечную песню.

– Мутталиб-ака, а твой забинтованный человек, может, гяур, а? – снова прервал старика сосед.

– Зачем тебе знать, кто он? – ответил старик. – Человек, и все…

– Он всю дорогу молчит, может, он немой? – не унимался молодой.

– Это ты должен молчать! Тебе за это заплатили! – сердито прикрикнул старик. – Услышат твою болтовню люди Али-хана, аскер, отрежут твой глупый язык, вырвут твои бараньи глаза! И ты никогда не увидишь своего сына!..

– О Аллах, не дай случиться такому! – воскликнул в испуге молодой погонщик и замолк.

– Аллахумма! Ля сахля илля ма джа, альтаху сахлян. Уа-нта тадж, ауль-хузна иза ши, та сахлян, – пробормотал по-арабски старик и повторил для аскера, своего послушника, на фарси: – О Аллах! Нет легкого, кроме того, что ты сделал легким. А ты, если захочешь, и горе сделаешь легким.

От его монотонного бормотанья человек на носилках закрыл глаза и постепенно погрузился в дремоту…

…Сквозь морок видится Сарматову знакомая картина давно ушедшего детства.

Солнце стоит в самом зените. Высоко в небе заливается жаворонок, и от его звонкой песни густой полуденный зной кажется еще жарче. Только пропитанный летним хмелем ветерок изредка волнует серебристые пряди степного ковыля.

Внезапно в звенящую степную тишину врывается громкое конское ржание. Черной стрелой вылетает на бескрайнюю зеленую равнину конь. Он не просто бежит по земле, а словно парит над ней. Крепко вцепившись в удила, словно вросши в седло, верхом на коне несется пацаненок. И на много верст оглашает ровную, как стол, степь ликующий детский крик: