Когда Яновский вернулся к машине, Оксана, оторвавшись от книги, подняла на него свои большие глаза.

— Ну как?.. Где он?

— В тюрьме.

— За что?

— Влип в ужасное. Ограбление квартиры. Причем ограбление групповое. А это уже хуже. — И, помолчав, хмуро продолжил: — Я всегда чувствовал, что в крови этого недоросля подмешаны гены преступника. Еще не известно, кто его родной отец. Моя благоверная, сколько я ни допытывался, кто настоящий отец этого подкидыша, всегда плела мне сказку по–разному. И чтобы как–то оградить своего отпрыска, она старалась обвинить себя и возвысить свою первую любовь, вину перед которой ей никогда не искупить.

— Она просто хитрая и прожженная бестия. Другая бы так начала поносить и лить грязь на человека, с которым разошлась, а эта, видишь, нахваливает. И тебя–то заманила, разыграв из себя несчастную брошенку.

— Нет, ты напрасно так строго судишь ее. Она не подлая, она просто неинтересная. Ну а сейчас, когда она дышит на ладан, плохо говорить о ней — грешно и жестоко.

— И сколько же дадут ему?

— Это определит суд. Дежурный сказал, что до суда пройдет не один и не два месяца.

— И все это время он будет находиться в тюрьме?

— Естественно. Статья серьезная.

— А она? — Оксана завела машину и тронулась.

— Что она?

— Сколько она пробудет в больнице?

— Я говорил с лечащим врачом: месяца полтора–два, не меньше. И то это в том случае, если не будет ухудшений.

Оксана затаенно улыбнулась, и в этой улыбке Яновский прочитал многое: и то, что встречаться они будут каждый день, и не только день, но и ночь у них будет общая, и что арест Валерия тоже работает на ее планы.

— Куда мы сейчас? — спросил Яновский.

— У тебя есть деньги? — рассеянно спросила Оксана и резко затормозила машину перед красным светофором.

— Немного.

— Сколько?